Библиотека адвоката Жарова

То, что юрист по семейному и детскому (ювенальному) праву собирал много лет

Category: Родителям (page 1 of 19)

Споры о детях, оказывается, глубоко научно изучены…

Не думал, что столько коллег и психологов соберётся на конференцию «Психолого-правовые аспекты споров о воспитании ребёнка: от судебного процесса к исполнению», прошедшую 20 и 21 июня в Москве, и что будет настолько бурное обсуждение.

Расчёт, насколько я понимаю, был на то, что в первый день медленно и печально выступят светила психологической науки (они и выступили), а во второй день отрекламируют себя медиаторы, которые последнее время активно предлагают свои услуги по медиации семейных конфликтов. Но что-то пошло не так. На мой взгляд, пошло лучше, хоть и не по плану.

Уже в первый день стали задавать вопросы. Такие, которые «не в бровь, а в глаз». Например, что делать, если ребёнок, возвращение которого одному из родителей предписано судом, возвращаться не хочет, плачет и цепляется за юбку. «Это же травма для ребёнка!», — сказали психологи, и… предложили решение суда не исполнять.

Ну, то есть вы судитесь год, получаете, наконец-то решение суда о передаче ребёнка (положим похищенного отцом), а при исполнении решения ребёнок плачет (а тут в пору и взрослым заплакать — душераздирающее зрелище), и это — причина отложить в сторону решение «Именем Российской Федерации» и принять решение «Именем психолога Ивановой». Мол, плохо ребёнку, травма, нельзя.

Простите, конечно, любое принудительное исполнение любого решения суда — травма. Любое решение суда — насилие, принуждение. Это принцип суда: не можете договориться (привет, медиация) — значит суровая тётя в мантии решит за вас. Разумеется, выслушав всех, и проведя судебную психолого-психиатрическую экспертизу родителей и ребёнка.

Но после решения суда — и я тут суров в оценках — никто, кроме самого суда, не вправе остановить исполнение решения. Противное означало бы то, что любое (а что мы только детей защищаем?) решение суда, при исполнении которого кто-то расплакался, должно быть не выполнено. На «нет» и суда нет?

Суд — это и есть разрешение дела по существу, окончательное, не предполагающее (за исключением предусмотренных ГПК случаев) его пересмотра. Нет, именно в этом и смысл суда:  окончательное, последнее («заднее не бывает») решение вопроса.

И, конечно, когда дело касается детей, скорость исполнения решения тоже имеет значение, да ещё какое. Если отца-похитителя нашли через два года после решения суда, конечно, травма для ребёнка будет значительно больше, чем если бы решение было исполнено сразу. Но тут есть вопросы как к суду (много вы знаете решений такого рода «к немедленному исполнению»?), так и к судебным приставам (без чрезвычайных усилий эта государственная машина не крутится), и, конечно, к органам опеки.

Например, судебный пристав (начальник одного из областных отделов судебных приставов) рассказал, как исполнялось решение о передаче ребёнка в ночное  время. Должника (и ребёнка) нашли лишь в 11 вечера и хотели ребёнка забрать. И, в целом, имели право (в решении суда надо писать «отобрать у родителя-1 и передать родителю-2»). Но… Но сотрудник органа опеки почему-то решил, что ребёнка отбирать не надо. Ну, он же с отцом! Мало ли что там в решении суда написано. Вот, сейчас над головой ребёнка крыша, на столе — суп, рядом — родитель… Так и написал: отобрание нецелесообразно.

То есть уважаемый суд зря тратил чернила и гербовую бумагу на исполнительный лист: опека решила, что не нужно нам это всё…

Самое печальное, что фактически за это же «топит» и значительная часть психологов. Мол, решение — решением, но здесь всё только начинается, и исполнение решения – отдельное дело, «ситуация динамически развивающаяся»… Ну, при таком подходе единственный вариант исполнить решение суда — это исполнить его прямо в момент вынесения. Никто не против, конечно, но давайте вернёмся из страны розовых пони в Россию. Разумеется, между решением суда и его исполнением проходит какое-то время. И ситуация может изменится. И в законодательстве есть ответ (адвокаты знают), что делать в таком случае. Строго в рамках процесса.

И это — не придумывать основания для неисполнения решения («ребёнок плачет»), а обращаться в суд за пересмотром решения.

К слову, суды всё чаще и чаще прописывают в решение и порядок его исполнения, что сильно облегчает последующие процессы.

Но это не единственное интересное, что удалось услышать и о чём подискутировать. Я продолжу. А пока могу лишь сказать большое спасибо А. А. Сухотину за организацию, пожалуй, первого подобного междисциплинарного научно-практического мероприятия.  Мы вернёмся!

Адвокат Жаров

Девушка с прочерком

Свидетельство о рождении — крайне интересный документ. И не всё, что там написано может быть правдой.

Свидетельство о рождении. Образец

В России существует удивительно-уникальный институт «фантомного родительства». В свидетельстве о рождении ребёнка, родившегося у женщины, не состоящей в браке, может быть указан отцом, в принципе, любой человек, имеющий такую же, как у матери, фамилию и любое имя-отчество.

Это называется «сведения об отце вписаны со слов матери», и подтверждается такая «вписка» специальной справкой формы 25, которую в ЗАГСе может получить или мать ребёнка, или опекун, или сам ребёнок, достигший совершеннолетия.

Косвенно о том, что отец именно так «вписан», может свидетельствовать отсутствие информации о гражданстве отца при том, что фамилии отца и матери совпадают.

Справка ЗАГС форма 25

А бывает так, что вместо сведений о родителях в свидетельстве о рождении проставлены прочерки. Это значит, что родители ребёнка — неизвестны. И такого ребёнка можно, скажем, усыновить прямо сейчас.

Вопреки распространённому заблуждению, родители лишённые родительских прав никуда из СОР не исчезают, а об отсутствии у них прав на ребёнка свидетельствует лишь решение суда. В самом свидетельстве о рождении ребёнка об этом не будет сказано ничего.

Если прочерк стоит только  в графе «отец», мать может, в принципе, в любой момент записать туда любого «фантома» с её фамилией и любым именем-отчеством. Это делается в ЗАГСе и не вызывает никаких проблем.

На следующий день не понравившегося «фантомного отца» можно из актовой записи исключить, заменив на прочерк. А ещё через день — вписать кого-то третьего, но также «со слов», то есть фантомного… Внимательные читатели обнаружат, что таким образом, можно чуть не ежедневно менять ребёнку отчество. Да, это именно так. Дарю лайфхак.

Разумеется, если вы хотите не просто потроллить органы ЗАГС, вписывая разных придуманных «лётчиков дальнего плавания», а действительно установить отцовство, то эта операция — совсем другое дело, и может быть произведена, разумеется, только один раз, и, разумеется, при наличии согласия счастливого отца. Но это уже совсем другая история.

Или, вот, тут ещё из зала спрашивают: а почему одни свидетельства о рождении усыновленных детей имеют штампик или отметку «повторное», а другие нет? Я не знаю, почему именно в вашем случае нет такой отметки, но если она вам зачем-то нужна — смело теряйте свидетельство о рождении и просите в ЗАГСе новое. Это уж точно будет с отметкой «повторное».

Вообще, надо помнить, что свидетельство о рождении — документ странный, и, если вам нужно знать, как ребёнок действительно появился на свет, просите в ЗАГСе копию  актовой записи (могут не дать без запроса опеки или суда), или (тут уж в выдаче не откажут), пресловутую «форму 25» — узнаете хотя бы про «фантомного папу».

Мифы и легенды про «150 тысяч» и другие уголовные истории

У меня есть определённая специфика профессии: я занимаюсь детьми, как говорится, во всех видах и проявлениях. То есть основная моя деятельность как адвоката — споры о детях.

Но есть и «побочная ветвь». Против детей иногда совершаются преступления. Или сами дети совершают нечто уголовно наказуемое. И тогда на их защиту частенько зовут меня — специалист всё-таки. От остальных уголовных дел я стараюсь уклониться, потому что не вижу большого смысла участвовать в них.

Я не специалист по убийствам или беловоротничковой преступности, и нельзя сказать, что в этом случае вы, позвав меня, выберете «лучшего адвоката». Но некоторые считают, что лучше Жаров, чем любой другой… И иногда я не отказываюсь.

И тогда начинается борьба. Со следователем, с судом, с подзащитным и его родственниками. Конечно,  с каждым «воюешь» по-разному, но приходится воевать со всеми сразу, увы.

Что хочет следователь — очевидно и понятно, а вот в случае с родственниками и самим подзащитным приходится воевать с мифами.

Первое, что скажет вам любой «опытный» человек — суды продажны. Расскажут пяток-десяток историй про то, что кто-то как-то кому-то что-то платил — и получился прекрасный результат.

Ну, например, заплатила мама (адвокату, для передаче судье) денег, чтобы грабёж (телефон «стрельнули» у ровесника) для её семнадцатилетнего оболдуя закончился условным сроком. И — вот тебе волшебство — всё так и получилось.

Скажу по секрету: оно бы и так, и эдак, и вообще по-всякому закончилось «условным». Потому что 17 лет, потому что учится и характеристики хорошие, потому что примирились с потерпевшим, и потому что первый раз.

Но маме приятно думать и рассказывать, что она сыночка «выкупила»…

Сколько при этом остаётся матерей, отдавших сотни тысяч и миллионы (часто последних) рублей «решалам» и не получившим ровным счётом ничего — история умалчивает. Ну, кто это вам будет рассказывать? Это же не #metoo, это же совсем стыдно-неприятно. Да и уголовно наказуемо (дача взятки), кстати.

Ну, а поскольку негативные истории никто не рассказывает, а положительные, наоборот, передают из уст в уста, всем кажется, что суд — это рынок, адвокаты — торгаши, следователи — зав.секцией в универмаге…

Нет, всё не так. Конечно, наша судебная система — не образец для подражания, недостатков (скажем мягенько) — вагон и маленькая тележка. Чаще всего, если дело дошло до суда — ждите обвинительный приговор. Почти всегда. Даже тогда, когда доказательства — пыль, свидетелей нет, а алиби — подтверждается десятком людей. Да, это так.

Но представлять, что этот паровой каток может развернуться и поехать обратно за 150.000 рублей? Люди, вы идиоты?

Каждый человек, совершивший преступление, имеет право рассчитывать на честный суд. Слово «честный» требует пояснений. К сожалению (и с этим нам придётся жить), честный — это не тот, когда всё должно сложиться наилучшим для подсудимого образом. Честный — это значит, что судья оценивает доказательства по своему внутреннему, честному убеждению. И по итогу — выносит приговор.

Да, с точки зрения защиты показания, положим, Петрова — враньё. Но судья считает — правда. Вот и всё.

Всё, чего может сделать адвокат — заставить суд рассмотреть все доводы, услышать все сомнения, посмотреть все представленные доказательства.

И тут начинается бой: адвоката не слышат, аргументы защиты пишут одной строчкой: «…направлены на вывод имярека из-под уголовной ответственности», словно это не цель работы адвоката…

Всё, чего может добиться хороший адвокат — это честного рассмотрения дела судом. То есть такого, когда все стороны выслушаны, все доводы донесены, все доказательства рассмотрены. Ну, и, конечно, правильно квалифицированы.

И тут начинается интересное.

Скажем, юноша Алексей (17 лет) гулял со своими друзьями Борисом (19 лет) и Владимиром (18 лет) по пыльной улочке подмосковного городка. Август, томно, жарко, друзья выпили пива, пиво кончилось. Алексея, как молодого, отправили за добавкой (дело было ещё до суровых строгостей в торговле алкоголем). Алексей возвращается с тремя бутылками и видит картину: на земле лежит мужик, с лица его течёт кровь, валяются какие-то вещи мужика, а Боря с Вовой явно причастны к этому… «Пойдём отсюда, пока менты не приехали», — говорит Алексей. Друзья ретируются в соседний парк, садятся на лавочку и разбирают произошедшее.

Понятно всё и без рассказа: кто-то кому-то что-то поперёк сказал, кулак, нога, кровь, лицо — и зачем-то Алексей поднял отвалившийся от мужика сотовый телефон и показывает его друзьям.

Ну, потом стандартно: милиция, статья, грабёж, мол…

Год ходили под подпиской, меняли адвокатов, пытались «договариваться». А что тут договариваться? Дело, в общем, ясное. И как «грабёж группой лиц» оно переезжает в суд. Сразу появляется «решала», готовый и про условный срок «похлопотать» и про «прекращение дела».

С первой попытки дело в суде не закрепилось — уехало обратно к прокурору. И тут, прочитав все материалы, я говорю: а какой тут грабёж? Били одни, телефон (тайно) забрал другой. Телефону цена — три копейки в базарный день (3000 рублей новый  стоил 4 года назад), так что Алексею светит административное правонарушение — и всё.

Но это «всё» надо донести до следователя, до его начальника, до прокурора, а затем уже до судьи. Да ещё так донести, чтобы не расплескать по дороге. Доносим (ходатайства, жалобы, заявления…). При этом родители двух других пацанов платят деньги посреднику, чтобы «приговор был условный». А «мои» сидят и нервничают: с одной стороны, адвокат говорит, что позиция оправдательная, непричастен. С другой — «решалы» шепчут, что надо денег дать, а то «поздно будет».

Между первым и вторым попаданием дела в суд, следствие, разумеется, для создания видимости действий, передопрашивает всех обвиняемых. Алексей на допрос является, а вот Боря и Вова «забивают» (лето, отпуск, уехали), и следователь, не долго думая, выходит с арестом в суд. А что, преступление тяжкое, имеет право.

Парней снимают с какого-то поезда и везут из Рязани, что ли, в Подмосковье. Парни удивлены: «решала» им сказал, что достаточно денег дать, а потом уже только на суд прийти, а на следователя можно «забить», потому, что вопрос решён на самом высоком уровне.

До суда Вова и Боря «чалятся» в подмосковном СИЗО. Алексей ходит на своих ногах по земле, соблюдая подписку.

А потом — суд. И суд снова возвращает дело прокурору, потому, что (цитируется мой пассаж) вынести приговор Алексею при таком наборе доказательств, невозможно.

Прокурор опять отправляет всё дело следователю, и тот — чудо! — разделяет дела. Дело Вовчика и Борюсика уезжают в суд, а дело по Алексею — доследуется.

И как раз в те дни, когда у них апелляция, следователь прекращает дело и отправляет материалы в полицию для привлечения по статье «мелкая кража».

Дальше уже не интересно, потому, что Вова и Боря теперь уголовно судимые, а Алексей может спокойно идти служить в полицию или на госслужбу, если захочет — на нём только административка.

Что бы было, если бы родители Алексея дали эти самые «150 тысяч»? Алексей был бы с условной судимостью. И даже если бы не дали 150 тысяч, Алексей был бы с условной судимостью.

А в случае с грамотной защитой — судимости нет.

Мне возразят, что адвокат ведь наверняка обошёлся гораздо дороже? Не скрою, ещё как дороже. Но тут каждый выбирает сам: или играть по правилам и добиваться честного суда. Или — пытаться дать взятку, нарываясь на мошенников, рискуя свободой (от 7 до 12 лет) и лишая возможности подзащитного иметь адвоката, приглашенного родными, а не назначенного судом или следователем.

В принципе, можно ещё многое рассказать про то, как разводят тех, чьи родные оказались за решёткой: тут и деньги за камеру «получше», и за направление «в нужную зону», и за многое-многое другое… Всё это — совершенное мошенничество. Последний случай, вызывающий у меня грустную улыбку. Жена подзащитного (23 года), заняв деньги у всех, кого можно, посоветовавшись со своей мамой (50 лет), отцом (53 года), сестрой (30 лет), и — тут даже телефон для такого случая нашелся в СИЗО — самим подзащитным (27 лет) положила 200 тысяч рублей на телефон, продиктованный ей из СИЗО соседом его мужа по камере… Оплатила, чтобы муж попал по этапу в ивановскую «чёрную» зону…

183 года на всех, а ума не хватило даже на пятиклассника. Разумеется, после этого осуждённого перевели в жуткие условия и стали «доить» дальше. Спасло его только этапирование. И попал он в Иркутскую область, в «красную» зону.

Пост на миллион

Дорогие леди! У меня к вам есть деловое предложение. Я предлагаю вам существенно сэкономить на адвокате. Как? Лучшая война — та, которой не было, лучший судебный спор — тот, до которого дело не дошло.

Речь пойдёт о ситуации, когда между родителями возникает спор о том, как второму, отдельно проживающему родителю (в этой роли, как правило, мужчина) общаться с ребёнком.

Сначала вводные данные, так сказать. По моему опыту, большинство супругов, особенно имеющих детей, при расторжении брака по факту не разводятся. Ну и что, что есть свидетельство о расторжении брака — отношения продолжаются. И для некоторых участников становятся даже более интересными, чем до развода: «Тут-то я ему, гаду, и покажу…» Ну, или ей — тут оба пола не стесняясь показывают себя с наиболее выпуклых сторон.

Поскольку имущество поделено, дети определены жить (как правило) с мамой, алименты, вроде, уплачиваются, остаётся последнее поле боя — общение ребёнка с отцом.

Последнее — не значит самое неважное или самое простое. Наоборот, спокойно поделив миллионы (если они были), договорившись об алиментах, без человеческих жертв пройдя историю про место жительства ребёнка, на этапе порядка общения у сторон как заново отрастают крылья.

Казалось бы, вот есть мама, есть папа, оба родителя хотят своему ребёнку добра. Это же очевидно, что даже самый гадкий муж, всё-таки — положите руку на грудь — любит своих детей. Ну, пусть не так, как могло бы и хотелось, но вряд ли уж желает причинить им зло.

Так почему отцу (как правило, всё-таки, ему) нужно препятствовать в общении с ребёнком? Что ужасного случится, если папа отвезёт своего сына к своим родителям? Что страшного произойдёт, если ребёнок переночует у отца? Почему нужно всеми способами запрещать ему прийти в детский сад? Или на утренник в школу? Что в этом такого ужасного?

Дети растут, и невыстроенные в нежном возрасте отношения с отцом потом неизбежно аукнутся для ребёнка проблемами в подростковом, да и во взрослом возрасте.

Сколько раз дети, которых в 5-6-7 лет тщательно изолировали от отца, в 12-13-14 как «срываются с поводка», и нет никого, чьё слово могло бы их приструнить. А ведь всё было ясно сразу: если отца отгонять от ребёнка, если показывать ребёнку, что мнение отца можно игнорировать, дверь ему, когда звонит, не открывать, из школы прогонять под улюлюканье «техничек» и охранников — то результатом будет нулевой авторитет отца. И когда он понадобится на самом деле — опереться будет уже не на что. Вы сами всё разрушили.

Понимаю, что общение с БМ (или «мужем б/у», или как вы там ещё его называете?) может и не приносить вам никакого удовольствия. Поджатые губы и три минуты молчания, пока вы «выдаёте» ребёнка отцу — невеликая плата за спокойное будущее вашего ребёнка. В конце концов, ваше молчание — залог нормального наследования (все мы смертны) вашего ребёнка. Не убеждают эмоциональные доводы — прислушайтесь к рациональным.

С другой стороны, дорогие мужчины, если вы хотите общаться с ребёнком — общайтесь с ребёнком. Конечно, несложно превратить общение с малышом в экзекуцию для его мамы. Можно, например, взяв ребёнка погулять, увезти его к себе домой, а потом сказать, чтобы мама забрала его сама. А что, пусть побегает! Или, положим, назвать свою новую подругу «новой мамой». Ну, и вообще за гранью: вы можете накормить ребёнка картошкой-фри в «Макдоналдсе», чтобы у неё совсем «планка упала», а ребёнок полночи животом мучился…. Всё это приведёт к предсказуемому результату: в следующий раз со встречей с ребёнком у вас будут проблемы, и вы придёте к адвокату с просьбой «привести её в чувство». Дарю совет на миллион (ну, может, чуть меньше): не делайте так, как написано выше. Имейте, пожалуйста, ввиду не только ваши желания, но и потребности и нужды матери ребёнка (не говоря уже о самом ребёнке).

Дорогие мои! Пожалуйста, договаривайтесь. Слово «договариваться» не означает «давить до упора, пока не согласиться на мои условия», но — уступать, например, общаться с ребёнком не сразу по неделям-месяцам, а начинать с часов, может быть даже, в присутствии, поначалу, второго родителя. Договариваться — значит, отринув свои обиды, гордость, ненависть — сделать так, как будет действительно лучше вашему ребёнку.

А если не договорились… Ну, на каком-то этапе бывает, что без суда, адвокатов, споров — не обойтись. Тогда уж не ждите (годами некоторые ждут!), что «само наладится», идите к адвокату.

«Мелочи правосудия» и желание справедливости

Самое распространённое (ошибочное) ожидание человека, пришедшего в суд — ожидание справедливости. Причём (с какого-то перепугу) именно той справедливости, которую этот человек сам себе придумал.

Ну, например, приходит в суд женщина с заплаканными глазами. Она-то точно знает, что её бывший муж — последний гад, о ребёнке не думает, и вообще жизнь свою тратит на то, чтобы ей, несчастной, напакостить. Это же так очевидно, это же каждый божий день происходит в жизни несчастной женщины с заплаканными глазами.

И пусть этот проклятый истец приносит в суд уже второй том справок, заключений, копий каких-то документов, пусть его адвокат забросал уже школу, кружки и поликлинику самыми разнообразными запросами, а суд, в свою очередь — ответами на эти запросы, пусть. Главное, что за женщиной с заплаканными глазами — правда. И справедливость.

Неприятным бывает столкновение с реальностью. Оказывается, в судебном заседании нужно не только плакать (плакать-то как раз не нужно), не только взывать к порядку, но и как-то по пунктам возражать, аргументировать возражения, приводить доводы в поддержку аргументов или против аргументов истца, и — совсем удивительное дело — подкреплять эти доводы доказательствами.

Не занимался, говорите, ребёнком? Где доказательства? Не ходил в детский садик, когда сын был там? Может быть, но вот есть справочка — и там написано, что ходил.

Или, например, распространённое заблуждение мужчин: достаточно «не давать согласия» — и родительских прав никто никогда лишён не будет. Для этого и в суд ходить не стоит: конечно же, справедливый и проницательный судья догадается, что «эта злая мегера» просто не давала годами видеть ребёнка. А я? А я всегда был готов, но никто звал, поэтому я не приходил… В орган опеки обращаться? Зачем, чем они помогут? Какие доказательства того, что я ходил и меня не пускали? Ну, как же, вот, я ходил, и вот, меня не пускали… Следующая стадия: усы, лапы и хвост — вот мои документы?

Всё на свете в суде нужно доказывать. Ничего не бывает зря в этом зале с тётей (дядей) в мантии на постаменте.

И если судья просит вас принести, например, характеристику с места работы в дело по усыновлению, не надо сразу, сгоряча, кричать, что, мол, в списке документов этого документа нет. Надо подумать. Ещё лучше, если подумает кто-то, кто представляет ваши интересы в суде — адвокат. Так мысль может оказаться более продуктивной.

Ведь если судья что-то запрашивает дополнительно, значит ему что-то неясно, во что-то (например, в ваш документ о зарплате) он не очень верит. Всё может быть, и варианты нужно продумать все.

Хотя, конечно, если вы заявитель — что принесли, то и принесли. Не хотите нести больше? Готовы, чтобы суд рассматривал ваше дело по имеющимися в папке материалам? Ваше право. Как и право суда непосредственно запросить вашего работодателя, орган опеки, да кого угодно. Разумеется, не произвольно (скажем сведения о растениях на вашем дачном участке в деле по усыновлению — лишние), но, в целом, интерес суда по делу об усыновлении не ограничен ничем, кроме «интересов ребёнка» — абсолютно «резинового» понятия.

С другой стороны, при сегодняшней загрузке судов, никто из тех, кто в чёрной мантии, не станет специально запрашивать тонну макулатуры ради самой макулатуры. Чаще всего у суда действительно имеются обоснованные вопросы, на которые он хотел бы получить ответы.

И не устану повторять: как в больнице нечего делать без доктора, так и  в суде — нечего делать без адвоката.

Всё более и более «упрощающаяся» судебная процедура требует всё более и более тщательной подготовки, более аккуратного оформления бумаг, скрупулезного  соблюдения сроков, и, в целом, более профессионального подхода.

Older posts