Адвокат Антон Алексеевич Жаров

Специалист по семейному и детскому (ювенальному) праву

Category: Для органов опеки (page 1 of 5)

Как это делается в Москве или все претензии к Департаменту труда и соцзащиты — в одном посте

Антон Жаров, адвокат, специалист по семейному и ювенальному (детскому) праву, руководитель «Команды адвоката Жарова»

Не секрет, что сфера моей профессиональной деятельности — дети, как я частенько побровторяю, во всех видах и проявлениях. И это не только всякие лишения родительских прав, или споры между родителями, но и усыновление, и всяческие споры по поводу опеки, прежде всего, над детьми.

Разумеется, такого рода споры, которые про опеку, чаще всего бывают не между гражданами (хотя и тут родители судятся с опекунами и наоборот), а между гражданином (опекуном, как правило) и государственным органом — органом опеки.

В Москве органом опеки является Департамент труда и социальной защиты населения города Москвы. В ряде районов его полномочия, как органа опеки и попечительства исторически делегированы на уровень муниципалитетов, и тогда органом опеки является муниципалитет. Такая ситуация, например, в московском районе Замоскворечье, или в Куркино, в Щукино, в Пресне… Но в остальном городе — ДТСЗН и его районные подразделения — ОСЗН.

Если попытаться проанализировать те ситуации, с которыми приходят ко мне, в Команду адвоката Жарова, то споры с органами опеки можно разделить на две части. Одна — назовём их «рабочие» споры, связанные со сложным применением законодательства, споры, вызванные ошибками органов опеки. Таких, на мой взгляд, четверть из всех.

Три четверти — это разномастные споры из разряда «могло бы не быть».  В сущности, это или настоящая «дурь» конкретных сотрудников, хамство, «личные отношения» в рабочем процессе, всякого рода «обиды», и, конечно, «политические» решения, не основанные на законе… Попробую их сгруппировать и описать.

1.  Про «место жительства» и «прописку»

Место жительства — место, где гражданин постоянно или преимущественно проживает. Регистрация по месту жительства — это то жилое помещение, которое гражданин назвал своим местом жительства перед государственным органом, отвечающим за миграцию. Эти два места могут не совпадать, и с этим связано масса коллизий. Я подробно писал на эту тему.

В 2015 году Минобрнауки довольно недвусмысленно объяснило ДСЗН Москвы, что при решении вопросов опеки необходимо руководствоваться не законом, который описывает вопросы регистрации, а статьёй 20 Гражданского кодекса: то есть важно, где человек живёт, а не где «прописан».

Такую же позицию должны занимать и суды. И, в большинстве случаев, занимают.

То есть, в отношении ребёнка, семьи, опеки и т.п. компетентен тот орган опеки и попечительства, на территории которого имеет место жительства тот человек, в отношении которого необходимо что-то предпринять. Например, ребёнок, находящийся под надзором в детском доме, «приписан» к тому органу опеки, на территории которого находится детский дом. А если он же начинает жить под опекой в семье — то к тому органу опеки, чьи полномочия распространяются на то место, где он фактически живёт с опекуном. Или потенциальный опекун должен обращаться в орган опеки не по месту «прописки», а в тот орган опеки, где он живёт постоянно (или преимущественно).

Как в реальности? В реальности, орган опеки посылает всех «по прописке». Это полу-правильно.

Почему неправильно? Потому, что статью 20 Гражданского кодекса никто не отменял: важно где проживает, а не где «прописан». Правильно потому, что, как правило, граждане не передают в орган опеки никаких документов, которые бы свидетельствовали о том, что они теперь проживают по тому адресу, где проживают. Это может быть договор безвозмездного пользования, договор найма жилого помещения, согласие от супруга на пользование его имуществом или что-то подобное.

Ещё нужно отметить, что орган опеки в Москве — Департамент. И он, в принципе, может самостоятельно решать, какие именно его территориальные или иные подразделения будут заниматься тем или иным вопросом. И поэтому, если вы живёте реально, например, в Метрогородке, а «прописаны» в Ховрино, то вас могут отправить хоть туда, хоть  туда, спорить с этим не стоит. А вот если вы, положим, живёте в Щукино (полномочия по опеке делегированы муниципалитету), а «прописаны» в Строгино (полномочия остались в ДСЗН) — за территориальность, может быть, и стоит побороться.

Но наибольшее количество споров, конечно, про разные регионы. Тут совет такой. Дальше «прописки» отправить уже невозможно, поэтому, если вам всё равно, идите сразу по прописке. Но если вам важно то место, где вы живёте по факту (например, при опеке), добивайтесь, чтобы даже заключение о возможности быть опекуном было выдано по месту вашего фактического жительства. Невзирая на прописку.

Как с этим бороться в принципе — неясно. В свое время заместитель руководителя ДСЗН Алла Зауровна Дзугаева, талантливый юрист, вытащила на свет эту схему («прописка» = место жительства), обосновав её (не вполне корректно) нормами законодательства, регулирующими процедуру регистрации. И теперь эта схема живёт и, в большинстве случаев, здравствует, применяется всеми органами опеки, когда надо «отвести» кандидата в опекуны или побороться против приёмной семьи.

К сожалению, применение именно этого закона нигде официально не установлено, нормативного акта, утверждающего, что в Москве какой-то особый порядок, нет, и поэтому обжаловать в суд приходится каждое правоприменение, каждую ситуацию.

Конечно, это большое свинство, но, вероятно, призвать к порядку людей, которые никак от выборов не зависят, не получается. А их начальник, Собянин, игнорирует гораздо более суровые протесты автомобилистов или пешеходов… Что уж тут про опекунов говорить.

В общем, решение применять «прописку» (а вернее, её отсутствие) в Москве как ограничение прав — решение политическое, и решение Собянина. Во всяком случае, протесты, адресованные к нему так и ни к чему не привели.

2. Про приёмную семью

Когда ребёнок из детского дома (или дома ребёнка, или иного учреждения, но будем для простоты писать дальше просто «детский дом») передаётся в семью, вопрос о форме устройства ребёнка решает тот орган опеки, к которому этот детский дом «приписан».

Вопрос о количестве форм устройства — юридически непрост. Однако, в законе написано: «усыновление (удочерение), под опеку или попечительство, в приемную семью либо в случаях, предусмотренных законами субъектов Российской Федерации, в патронатную семью)» (ст. 123 СК РФ), причём форму такого устройства определяет орган опеки и попечительства (ст. 121 СК РФ). Из  процитированного вытекает, что орган опеки, который передаёт ребёнка в семью, может выбрать такую форму устройства, как «приёмная семья».

Приёмная семья — это вид возмездной опеки (ст. 14 ФЗ «Об опеке и попечительстве»), когда ребёнок находится в семье не только как подопечный, но ещё и заключается договор о приёмной семье, в котором указываются, например, формы и виды социальной поддержки, размер и порядок выплаты вознаграждения приёмным родителям и, возможно, что-то ещё.

При этом, если актом (например, постановлением или приказом) органа опеки по месту жительства ребёнка (где он был в детском доме) опекун назначен как исполняющий обязанности возмездно (например, создана приёмная семья), то орган опеки должен заключить договор о приёмной семье (ст. 445 ГК РФ).

В случае изменения места жительства подопечного (например, переехала семья опекуна), его личное дело передаётся в орган опеки по новому месту жительства (ст. 9 ФЗ «Об опеке и попечительстве»), старый договор о приёмной семье прекращается, а орган опеки и попечительства по новому месту жительства должен заключить новый договор (п. 3 Правил заключения договора об осуществлении опеки или попечительства в отношении несовершеннолетнего подопечного, утверждённых Постановлением Правительства Российской Федерации от 18 мая 2009 года № 423).

В Москве этого не происходит. Во-первых, говорят нам, не изменилось, мол, место жительства подопечного. Об этом подробно писал выше. Во-вторых, и это новость, орган опеки начинает требовать снова сбора полного пакета документов как при назначении опеки. Этого требования нет ни в одном нормативном акте: договор о приёмной семье заключается на основании акта (постановления, приказа, распоряжения…) органа опеки о создании приёмной семьи. Никакого другого основания (например, пакета документов, новой справки о здоровье и т.п.) не требуется.

В-третьих, и это тоже московская новация, органы опеки заявляют, что договор, типа, это продукт полного непротивления сторон, и орган опеки хочет заключать договор, или не хочет — это их свобода.

Первый раз — да. При передаче ребёнка никто не обязывает передавать его именно в приёмную семью, форму устройства определяет орган опеки самостоятельно. Но вот уж если приняли решение передать именно на возмездную опеку — выбора у всех последующих органов опеки уже нет: прямо установлена обязанность заключить такой договор.

И к этому придётся принуждать через суд.

3. Про лишение родительских прав и алименты, которые должны взыскать опекуны

Орган опеки и попечительства сам подвергается контролю со стороны, например, прокуратуры. И там любят задавать вопрос: а на каком основании этот ребёнок вообще под государственным призрением, если у него есть живые родители. И спрашивают, почему эти родители хотя бы не платят алименты, если уж с любовью к детям не получилось.

В органах опеки часто, чтобы испугать граждан, или по незнанию, употребляют термин «статус», в сочетании «статуса нет», когда хотят сказать, что родители ребёнка не лишены родительских прав, и, стало быть, ребёнок «не очищен» юридически, не может быть, например, усыновлён. Ещё очень часто лишение родительских прав требует бухгалтерия, чтобы положить решение суда в основу выплат опекунам, ибо такое основание как, например, отсутствие фактического родительского попечения, даже при наличии согласия на усыновление не кажется им достаточным основанием для назначения выплат. Об этом я подробно уже писал.

Но орган опеки действует, прежде всего, как любой биологический объект, в основном, с целью выжить и развиться самому. И требует (незаконно) от опекунов и попечителей, чтобы они занимались лишением родительских прав родителей своих подопечных, и взыскивали на них алименты.

Такие действия часто (и есть, по моим ощущениям, тенденция к повышению частоты) приводят к тому, что тихо до этого спавшие родители вдруг «просыпаются» и начинают, например, требовать возврата им ребёнка из приёмной семьи. Если ребёнок прожил уже у опекуна, например, три года, представляете, с какой болью и кровью это всё происходит? Не трогали бы этих родителей и их дурацкие алименты, гляди, всё было бы прекрасно и тихо до 18 лет, но нет — теребят.

Проблема ещё и в том, что масса граждан, которые становятся опекунами детей, оставшихся без попечения родителей, приёмными родителями, не осознают, что ребёнок, которого им «выдали повоспитывать» не является их ребёнком. При усыновлении — понятно, а вот при опеке или в приёмной семье — нет, ребёнок не опекуна, опекун фигура лишь временная… Это понимание не дают ни в большинстве школ приёмных родителей, ни в органе опеки, нигде. И поэтому человек неверно оценивает правовые последствия назначения опекуном — он чувствует себя полноценным родителем.

Лишение родительских прав — учила нас до последнего времени наука — мера родительской ответственности. Лично я считаю несколько по-другому, но что мои научные воззрения, если Верховный суд и судебная практика ведут себя преимущественно по иному, и если моя точка зрения пока что в разделе «учёные спорят». Если это так, то родительская ответственность, и привлечение к ней родителей, какие бы они такие-сякие немазанные ни были — нельзя назвать действиями в интересах ребёнка. И, следовательно, это никак не является заботой опекуна.

Конечно, бывают разные случаи. И, например, постоянно третирующего семью опекуна, и самого подопечного, папашу-алкоголика, может, и нужно лишать родительских прав, и, может быть, это уже будет мерой защиты ребёнка — и тогда опекун в суд обратиться может, такое право у него есть. Но обязать его делать это во всех случаях — не обосновано.

Взыскание алиментов — несколько иная тема. Так же как и, например, оформление ребёнку пенсии по потере кормильца. Это — деньги ребёнка, и опекун, пожалуй, должен эти деньги получать (и тратить на ребёнка).

Другой вопрос, почему дом ребёнка или детский дом, где ребёнок провёл достаточно времени до этого, не озаботился таким взысканием? И почему орган опеки, который должен этот вопрос контролировать, никак не проконтролировал? И теперь, когда ребёнок под опекой, входит ли это взыскание (а именно, обращение в суд) в круг обязанностей опекуна? Спорный вопрос.

Но пока могу сказать только следующее. Если вы опекун, и по каким-то причинам хотите обратиться в суд за алиментами или с иском о лишении родительских прав — имеете право. Если же вы, по какой-то причине полагаете это ненужным, во всяком случае, на данном временном отрезке — не обращайтесь.

Важная особенность: свои «советы» и приказы о том, что нужно подавать какие-то иски, орган опеки на практике никогда не даёт письменно. Только устно (иногда криком и запугиванием). Почему? Во-первых, каждая подпись чиновника на бумаге — ответственность. Не хотят. Лучше десять раз покричать, чем один раз подписаться. Во-вторых, сотрудники органа опеки знают, что такого рода иски могут привести к определённым последствиям: родители могут проснуться. И они не хотят потом смотреть в глаза испуганным опекунам, и отвечать за свои «рекомендации». Потом они, как правило, говорят, что они только советовали, рассказывали о возможности… а не орали втроём на бедную пришибленую тётю-опекуна: подавай в суд!

И третье. Думаю, самое главное. Орган опеки боится, что выданное письменно распоряжение (а оно может быть только письменным, и подписанным руководителем) может быть вами обжаловано. И не без успеха. Так что требуйте именно письменного распоряжения подавать в суд. И игнорируйте любые крики.

У органа (даже органа опеки), нет рта. Оно не может кричать. Оно может только издавать постановления, распоряжения, приказы…

4. Про выдачу (невыдачу) заключения о возможности быть усыновителем или опекуном

Главный секрет Полишинеля заключается в том, что у органа опеки нет правовых оснований для отказа в выдаче заключения о возможности быть опекуном или усыновителем, если вы принесли все документы, предусмотренные п. 4 Правил…, утверждённых Постановлением правительства Российской Федерации от 18 мая 2009 года № 423.

Документы есть? Все? Сроки не истекли (медицина — 6 месяцев, остальное — год)? Всё, нет основания не выдать заключение.

Остальное (всё!) — от лукавого.

Отказывают либо из-за «прописки» (см. выше), или по надуманным предлогам. Например, придумывают, что нужна справка 2-НДФЛ, хотя она по перечню документов не требуется. Или начинают высчитывать квадратные метры… Нет — всё это ерунда.

К сожалению ли, к счастью, но нормативная база такова, что отказать потенциальному опекуну в получении заключения при наличии всех документов и формальном соблюдении требований — нельзя. Даже если перед нами «псих», но без справки.

Даже если органу опеки очевидно, что этот человек мотивирован деньгами, а не любовью к детям —нет такой возможности у чиновника: заключение должно быть выдано.

5.  Про деньги подопечного ребёнка, пенсию по потере кормильца и «Сбербанк»

Деньги подопечного, выплачиваемые государством (пособие на содержание или пенсия), или получаемые в качестве алиментов — это деньги подопечного. И все (!) эти деньги должны быть на подопечного потрачены.

Тем не менее, часто органы опеки отказывают опекуну в том, чтобы снимать деньги со счёта, на который приходят деньги «по потере кормильца» или алименты. Мол, достаточно того, что приходит в виде пособия.

Нет, дорогие мои. Вот, есть закон. По нему ребёнку полагается и пособие, и пенсия, и алименты. Всё! Не сотруднице органа опеки решать, обоснованно или не обоснованно поступили депутаты, предусмотрев такие выплаты подопечным по таким основаниям. Не ваше дело!

Опекун не только вправе, но и обязан (!) потратить эти деньги на ребёнка. Алименты — потому, что это выплаты на содержание ребёнка от родителей, так написано в законе: «на содержание» и также «выплачиваются опекуну или приемному родителю».

Тоже самое с пенсией. Государство таким образом, деньгами, компенсирует ребёнку (а не когда он станет взрослым, иначе тогда б и выплатили) ежемесячно (!) потерю родителя. И платит эти деньги именно ежемесячно. Да, может быть уровень жизни этого подопечного ребёнка будет существенно выше, чем может представить себе в самых смелых мечтах сотрудница опеки для своего ребёнка, но… хочешь поменяться с ним местами?

Поэтому орган опеки не разрешающий опекуну расходовать всю (!) пенсию по потере кормильца, и все (!) алименты — неправ. Запрещают устно — требуйте письменного распоряжения. Опять же — поостерегутся давать.

6. Отдельно — про хамство

Это самое больное место.

Дело в том, что опекун и так ощущает себя несколько в подчинённом состоянии. Эти тёти вправе, в принципе, забрать у него ребёнка. Эти тёти так громко кричат и облечены властью…

Вот, например, возьмём реальную ситуацию двухдневной давности. Представитель опекуна (моя помощница), орган опеки (Троицк), хотим ознакомиться с материалами личного дела подопечного. Сотрудница опеки кричит: нельзя. Нет, можно, отвечает помощница… Далее дискуссия («опечка» орёт, ей в ответ вежливо, но настойчиво отвечают), финал: я хочу написать заявление, говорит помощница.

Ей дают бланк. Нет, говорит, не надо бланк, я сама. Нет, нужен бланк (мол, дура, не так напишешь «шапку»). Садимся писать. Сотрудница пытается диктовать, что там должно быть написано. И прямо требует, чтобы записано было слово в слово. Требует написать не просто заявление («прошу дать мне то-то…»), но целый трактат о том, кто, где, когда, с кем и почему. Нет, говорит моя помощница, писать я такое не буду, а буду писать то, что я хочу вам написать, и не более.

Двадцать минут криков, наездов, намёков на психическое здоровье моей помощницы, ругани, незаконных требований, и, как вишенка на торте, ещё и обсуждение личности доверителя («они вас обманывают» и т.п.). Мы за этим пришли в опеку?

И как это выдержать человеку, который от этих тёток зависит, если даже стойкая моя помощница пила валерьянку по итогу общения?

Почему эти тётки разрешают себе орать, общаться «на ты», закрывать дверь перед носом, требовать писать под диктовку? И, конечно, не давать никаких документов («там секреты — в деле-то подопечного! — мы какой хотим документ, такой дадим, а какой не хотим — не дадим»). При этом, например, гражданин, собирающийся стать опекуном не только вправе, но и обязан (!) ознакомиться с документами, находящимися в личном деле подопечного (п. 10(2) Правил.., утвержденных Постановлением Правительства Российской Федерации от 18.05.2009 №423). А уж опекун, являющийся законным представителем ребёнка — и подавно.

Как с этим бороться.

Каждая (!) попытка назвать меня «на ты» в органе опеки, каждое хамство, крик или незаконное требование должно заканчиваться жалобой. В вышестоящий орган (ДСЗН, разбирайтесь, коли не можете сами призвать к порядку!), или в прокуратуру, да хоть Путину. Именно на хамство!

Не путайте два вида жалоб: по существу и — отдельно — за издевательства.

Но не стесняйтесь писать! Любить вас и так уже не будут, но по крайней мере не будут орать

*  *  *

Вообще, по-хорошему, это вопрос к депутатам или иным выборным товарищам. Ведь налаживать работу каждого конкретного «собеса» — это как авгиевы конюшни чистить. Там надо всё сметать напрочь в большинстве случаев.  (Хотя, если начинать с кого-то, давайте начнём с Троицка. Они там какие-то совсем дикие.)

А в каждом конкретном случае: жалобы вышестоящим (хамство и тупость «на местах» не любят даже самые хамские и тупые начальники, а в ДСЗН, поверьте, не тупые люди сидят), иски в суд.  Только так.

И, конечно, список остаётся открытым. Обмен опытом продолжается.

Продолжается битва за Москву без «немосковских» сирот

Внимание! Если вас волнует эта тема, загляните сюда.

Продолжается эпопея, поднятая на стяг Департаментом труда и социальной защиты населения Москвы и лично т.т. Петросяном и Дзугаевой. Продолжается в том смысле, что всем подопечным не из Москвы продолжают отказывать в выплатах, не выплачивают вознаграждение приёмным родителям и всё такое прочее, связанное с тем, что дети не имеют «прописки» в Москве.

Я уже писал, что рекомендую всем чуть-чуть подождать, поскольку давление уже пошло, и, возможно, ситуация разрешится сама. Нет. Не разрешилась.

Опеки Москвы (и подтянулись, кстати, и другие регионы, глядя на «флагмана») продолжают отказывать в приёме на учёт, и, соответственно, в назначении выплат всем тем, кто прибыл «из замкадья».

Это, разумеется, незаконно, и те, кто поактивнее, те обращаются уже в суд (несколько дел уже прошли стадию предварительного слушания, плотно занимается этим А. И. Головань и его БЦ «Соучастие в судьбе»), или хотя бы в ДТСЗН.

И тут начинается интересное. Всем, кто подал в суд, опеки предлагают (тут же!) заявление отозвать, и они всё восстановят, и выплаты, и вознаграждение, и учёт. Словно и не было ничего.  Причём, насколько можно понять, без каких-либо объяснений или, боже упаси, извинений.

Те, кто обращается в Департамент, попадают в какую-то странную «комиссию», под водительством А. З. Дзугаевой, которая (комиссия) — вот тут интересно — ВСЕХ СТАВИТ НА УЧЁТ И ВСЕМ НАЗНАЧАЕТ ВЫПЛАТЫ. Всем. Совсем всем. По факту обращения.

Вырисовывается следующая схема.

Разумеется, большинство тех, кому в выплатах или постановке на учёт было или будет отказано никуда не пойдут, а будут выживать как-то так. Те, кто дойдёт до Департамента, получит «позволение» от «ареопага» и, вроде как, предмет жалобы уже отсутствует. Те, кто дойдёт до суда, возможно, сдастся под предложениями опеки решить дело тихо. И, наконец, те, кто получит решение суда (и пройдут через апелляцию) тоже получат результат: выплаты, учёт и т. п.

Но для всех остальных ситуация останется прежней!

Предположим, что обратиться хоть куда-то решит половина тех, кому снимут выплаты. Значит, экономия денег на выплатах составит 50%. Хорошая маржа. Даже если 90% пройдут через суды и комиссии — всё  равно, на фоне города и 10% — экономия. Я думаю, что это именно так, и именно так цинично.

Почему надо идти в суд, и не надо идти в «комиссию».

Дело в том, что решение суда, во-первых, публично. И, если их будет некоторая масса, могут начать возникать вопросы у прокуратуры. В принципе, если такая дорожка опекунами будет протоптана, то по ней может пойти и прокуратура. Дело выигрышное, простое, в суд подать — плёвое дело, и хорошо показывается работа по защите прав сирот.  Ну, и кроме «разовых» решений, возможно, полетят представления в отношении руководства департамента, например. И это может заставить изменить в принципе ситуацию, а не только в конкретном случае.

Второе. Если у вас будет решение суда (а не «комиссии»), его можно исполнить принудительно, и никак не отменить (покуда уж оно вступило в силу). Исполнять, ну, хоть с приставами. А «комиссия» — решений юридически обязательных не выдаёт.

Третье. Решение «комиссии» о том, что кому-то в виде исключения что-то там позволили, можно изменить тем же образом: сначала позволили, а потом — не позволили. Через годик, скажем, когда уляжется пыль. Или — чем не схема?— взять через три года и потребовать обратно выплаты, потому, что они были «в нарушение» московского законодательства. А как же решение «комиссии»? Какой комиссии? Она что, официальный орган? Нет, просто чиновники сели кругом, и устно сказали опеке районной — плати, мол. Никакой процедуры, никакой ответственности.

Ну, и самое главное. Я уже писал, что получение льгот и выплат не должно превращаться в «увлекательный» квест «собери три решения и получи то, что положено по закону и так». Москва обязана платить детям, оставшимся без попечения родителей, невзирая на «прописку»! На место жительства — «взирая», а на «прописку» — нет.

Пока же А. З. Дзугаева (а может быть, и В. А. Петросян — не знаю, насколько он осведомлен) играют в интересную игру с гражданами. То есть на пустом месте создаётся что-то, не предусмотренное законом, и предлагается в это играть.

Ну, скажем, сделать вход в собес со второго этажа, через окно,  и поставить под ним гладко отполированный столб. Вроде и вход есть. И как попасть — понятно, и сложного, в целом, при сноровке, ничего особенного. И всегда можно сделать вид: вот он, вход, и надпись есть!

Такой «добрый» вариант анекдота про «нет ножек — нет варенья».

Из ближайшего — будет линия с президентом. Было бы неплохо, если бы попытаться дозвониться, или как-то иначе эту тему туда «занести». (Вопрос Путину об этом безобразии можно поддержать ТУТ.) Как бы к нему не относится,  как бы не сетовать, что механизмы не работают, но если верховный главнокомандующий «цыкнет», я думаю, что Сугроб Семёныч вытянется во фрунт, и  как-то всё быстро станет по-другому. Может быть, даже с кадровыми решениями.

А может, и так переобуются. В прыжке.

А пока — обещанное письмо из Минобрнауки. В Москву они уже писали. Теперь — письмо в адрес вице-премьера Голодец. В сущности — обоснование иска в суд для любого опекуна.

(Письмо в формате PDF, 5 страниц. Но они того стоят. Резюмируя: имели в виду московские департаменты указание профильного российского министерства.)

Письмо Министра образования и науки от 16.03.2016 № 983

Сбить прицел. Как «передёргивает» Петросян

Ну, что, надо прокомментировать. Первый ответ на поднявшуюся волну от Владимира Аршаковича Петросяна. В МК. Интервью берёт Ольга Богуславская.

Буду краток. Руководитель Департамента труда и социальной защиты населения Москвы просто уводит тему в сторону.

Проблема, напомню, состоит в том, что теперь для того, чтобы ребёнка под опекой «поставили на довольствие» в Москве требуется, чтобы и опекун, и ребёнок были «прописаны» в Москве. Начальник говорит, что в этом вся проблема: эти проклятые опекуны не «прописывают» детей в Москве постоянно, и в этом, мол, вся суть.

Отвечаю по порядку.

Во-первых, регистрировать ребёнка по месту жительства в квартире опекун может просто не хотеть. И имеет право! Связь опекуна и ребёнка — только до 18 лет, и именно на этот срок опекуны и готовы регистрировать детей. А то, что дальше, простите, не ответственность человека, и так воспитывающего чужого ребёнка (опека — это опека, а не усыновление).

Во-вторых, даже если опекун рад зарегистрировать ребёнка по месту жительства, против этого выступают… органы опеки, которым начальник — Петросян. Органы опеки резонно рассуждают, что если ребёнка «перепрописать» в Москву, то он прекратит быть как-то связан с регионом, из которого приехал, и, стало быть, вопрос жилья будет решать уже не Тула, Владимир или Иркутск — а Москва, потому, что жильё детям, оставшимся без попечения родителей, также выдают «по месту жительства».

Третье.  Чиновники в упор не видят, что место жительства — это то место, где человек постоянно или преимущественно проживает (ст. 20 Гражданского кодекса). И там — ни слова про регистрацию или отсутствие таковой.  Вы можете быть «прописаны» в одном месте, но иметь постоянное (или преимущественное) проживание в другом. Например, в квартире в новом доме.  В 2010 году Минобрнауки уже разъясняло, что место жительство — не равно месту прописки. Подробно. Не вняли.

Циничным выглядят жалобы чиновника на то, что, мол, регионы едут в нашу нерезиновую столицу. Прут, детей привозят… Владимир Аршакович, в сущности, проговаривается: дело именно в этом, денежки кончаются.

Но вопрос (цинично!) поднимают не до того, как ввести ограничения, а тогда и только тогда, когда начался шум, до этого думали, что прокатит втихаря, да?

И ещё. Ссылка на закон  города Москвы, мол там всегда было про место жительства  — нерелевантна. В законе написано «имеет место жительства в городе Москве» — даже в весьма специфических московских законах нет ссылки на «регистрацию» по месту жительства. Слово «зарегистрирован по месту жительства» – не из закона, а из постановления правительства Москвы, которое готовили подчинённые Владимира Аршаковича. Они туда тихонечко эту «регистрацию» и тисули.

Ну проходили мы уже это при Лужкове. Прошли.

Бег по граблям какой-то.

Опекунов и подопечных шлют «по прописке». Возвращаемся! Не уходим!

Наверное, в ближайшие день-два напишу большое про пресловутую «прописку» и органы опеки.

В Москве наступила новая «мода». Органы опеки, в сущности, восстановили понятие прописки. То есть теперь, даже если ребёнок (или опекун, или оба) живёт по факту на территории Москвы, но регистрация по месту жительства где-то в другом месте — отправляют туда.

Самым громким было южнобутовское дело, когда документы ребёнка и приёмных родителей  отправили в Кемерово — там где у ребёнка стояла «прописка» (в детском доме).

Это делается не от большого ума.

Конечно, чиновникам удобнее использовать определение «место жительства» из того закона, из которого его им удобно использовать, а именно — «О праве граждан на выбор места жительства и места пребывания…». А не из статьи 20 Гражданского кодекса, откуда нужно его брать.

Подробную инструкцию по борьбе напишу, но кратко ситуация выглядит так.

Всё, что касается опеки над детьми — сфера семейного права. Если «не хватает» законодательства в семейном праве, установлено, что нужно использовать термины и нормы из гражданского законодательства.

Гражданское законодательство однозначно устанавливает (ст. 20 ГК РФ), что место жительства гражданина — место, где он постоянно или преимущественно проживает. Ни слова про «прописку»! Главное, где живёт по факту. Не раз, не два, и не двадцать, и Верховный суд, и Конституционный подтверждали, что именно такая трактовка («где фактически живёт») должна применяться. И что наличие или отсутствие регистрации по месту жительства не должно приводить к ограничению прав или возникновению обязанностей. По этим флагом отменяли всякие там лужковские попытки ограничить въезд в Москву, сборы за покупку квартир с немосквичей (да, было и такое!), и прочее… Проехали.

Иногда они возвращаются.

И в Департаменте труда и социальной защиты населения придумали «ход конём». Есть закон «О праве граждан на выбор места…» в котором устнавливается, что место жительства, в целях настоящего закона, определяется как жилое помещение, квартира, дом, и так далее,  в котором гражданин живёт и где зарегистрирован по месту жительства.

Данный закон — относится к отрасли административного права, не заменяет гражданский кодекс, и описывает как, где, и в каком порядке государство регистрирует граждан по месту жительства и по месту пребывания. То есть, закон — не про место жительства, а про то, как в нём регистрироваться.

Почему чиновники делают вид, что они не понимают закон, понятно. Если сейчас всех «распихать» по регионам — бюджет вздохнёт спокойнее.

Мне кажется, надо обсуждать с Владимиром Аршаковичем Петросяном (записывайтесь к нему на приём, попавшие под раздачу!), почему это так получается у его подчинённых. И если там будет такая же реакция, как у шефа (помните крылатую цитату про «бумажки», которыми прикрываются?) — идти в суд. Пачками.

Инструкцию — напишу.

Ночь, улица, «фонарь», опека… Живи ещё хоть четверть века

Какой-то странный двунаправленный процесс происходит. С одной стороны, вновь поднимают в тренды тему о том, что  в Госдуме (не просто депутаты, а такие, от которых законы всё-таки рассматривают, вроде Баталиной) начинают бурлить  (в 2014 году!) по вопросу того, что надо ограничить возможности «изъятия» детей из семьи, прижать к ногтю органы опеки, отбирающие детей налево и направо (справа, и слева).  С другой, Павел Астахов выступает за то, что бы контролировать психически больных родителей (и эту «новость» 2015 года поднимают наверх тоже).

Что происходит?

Да, в сущности, ничего нового.

Перво-наперво: детей из семьи нельзя «изъять», поскольку данный глагол относится (в русском языке) к неодушевлённым предметам (можно изъять, например, доходы, полученные преступным путём, но нельзя «изъять» бабушку из семьи). И ребёнка «изъять из семьи» нельзя. Можно «отобрать» — это юридический термин, и описан в законе: в случае, когда есть непосредственная угроза жизни или здоровью ребёнка, его можно из семьи отобрать.

Разумеется, есть семьи, откуда детей придётся отбирать. Сами нарисуйте картину такой семьи (…ночь, мама с «фонарём», какие-то личности улично-алкогольного происхождения по углам, и лежащий в центре композиции грязный ребёнок…), но, конечно, существуют моменты, когда ребёнок находиться в такой семье не может. И всё равно кто-то должен из семьи такого ребёнка отбирать. И, разумеется, это будут те, кто должен защищать права детей, в первую очередь — детей, оставшихся без попечения родителей. А ребёнок, в семье которого создалась ситуация «непосредственной угрозы жизни и здоровью» — по определению оставшийся без попечения родителей.  Таким образом, органы опеки и попечительства — много или мало, часто или редко, в самых острых случаях или при первых признаках, но — будут отбирать детей из семей.

Иначе (мы помним про «непосредственную угрозу жизни») такие дети просто будут погибать.

Если вы, как это предлагает Баталина, будете сотрудников органов опеки привлекать к ответственности за отобрание, будете более жёстко контролировать и более жестоко наказывать — отобрания будут реже, и ситуации, в которых они будут происходить будут уж совсем вопиющими. И это автоматически будет означать, что часть семей, откуда детей отобрали бы при других условиях — теперь детей оставят. И это — неизбежно — приведёт к тому, что в большем числе случаев ситуация дойдёт от «угрозы» до реальных последствий для здоровья и жизни детей.

Но это значит, что в детских домах и домах ребёнка будет оказываться детей (немного) меньше, чем сегодня. И это значит, что детей будут (и это сегодня процветает) будут помещать в детские дома и дома ребёнка не отбирая из семей (а значит, не подавая в суд на лишение родительских прав за непосредственную угрозу жизни или здоровью ребёнка), а «по заявлению» матери (как правило, матери).

Заявление пишется под диктовку сотрудника органа опеки и содержит, как правило, враньё про «тяжёлое положение» (но без слов, чем же оно вызвано: алкоголизмом, например), лживая просьба приютить ребёнка «на 6 месяцев» (надо отдельную статью написать, откуда вообще эти 6 месяцев везде вылезают!), и обязательства ребёнка навещать или посещать и т.п.

Результат, как правило, следующий. Ребёнок находится в доме ребёнка на полном государственном довольствии. То есть, на его содержание бюджет (налогоплательщики) выделяет дому ребёнка деньги. Эти полгода его никому из желающих взять под опеку  ребёнка потенциальных замещающих  родителей не дают, и даже зачастую не показывают (данных в банке данных о детях, оставшихся без попечения родителей, нет). Орган опеки ставит такое действие себе в заслугу: это, в сущности, «работа с семьёй», то есть государство «помогло», забрало от мамаши того, кто лишал её возможности «взлететь» — её же собственного ребёнка.  (В скобочках замечу, что иногда всё-таки кое-где есть и другая метода — начинают семью патронировать… Ох, требует отдельного комментария, поскольку, увы, в основном — неэффективная показуха. И по моим ощущениям, поскольку это всё довольно сложно — от всяких там социальных патронатов отказываются. Дорого, неудобно, сложно… Да и мамаша не в восторге от того, что надо что-то делать…) Мамаше тоже неплохо: от неё все отстали, она уверена, что её ребёнок (заботу люди проявляют по-разному) не под открытым небом, накормлен и не в окружении алкоголиков, что валяются по углам в её доме, и она может спокойно эту новую для себя ситуацию «обмыть»… Неплохо губернатору. В статистику отобранных это дитя не попало, как и в статистику лишения родительских прав. И в статистику насельников детско-сиротских учреждений — тоже не попало, поскольку, формально, ребёнок — «родительский».

Плохо только ребёнку, сданному в камеру хранения.

Через полгода ситуация может поменяться. Или мамашу найдут и уговорят написать ещё на полгода. Или кто-нибудь сподобится начать лишать родителей родительских прав. Или появится какой-нибудь бодрый опекун с напором, который этот затор пробьёт. Или — такое происходит всё чаще и чаще — ребёнка вернут на день-два-три мамаше — и всё повторится сначала: ночь, улица, «фонарь», опека…

И снова все при делах, и все «работают с семьёй».

Пока нет критериев, при которых надо делать вывод, что ребёнку опасно оставаться там, где он остаётся — всё это будет только спорами о теориях. Критериев нет, и что такое «непосредственная угроза жизни или здоровью» — не спорят даже учёные.  И поэтому, ругать опеку можно в любом случае: и когда отобрали, и когда не отобрали. То ли миндальничали и ленились, то ли — творили зло и разрушали семью. Как хотите. Готов в любом, совершенно в любом случае, идти в суд как за маму («оснований для отобрания было недостаточно»), так и против («оставление ребёнка было опасно для него»).

Но с «психическими»-то всё яснее? Ничуть.

Или вы обращаетесь в суд с иском об ограничении родительских прав (если родители землю из цветов едят и представляют угрозу для собственного ребёнка), или — отвалите к чёрту. Вот, что такое «контроль»? Это значит, по жизни, что какая-то тётя из опеки (при всей любви к тётям вообще, и из опеки — в частности) должна прийти домой к пациенту психиатра, и за 10-15 минут определить, всё ли у них там хорошо. Проконтролировать, значит.

Интересно, а дальше — что? Ну, вот, поняла тётя Оля, что у мамы Кати «поехала крыша» — и? Отбирать ребёнка? На основании впечатлений о неадекватности Кати? А адекватность адекватности суждений Оли об адекватности Кати — кто выяснял? Или не отбирать, но куда-то писать и звонить? Куда? Доктору? С какой стати? Полицию звать? Чего ради?

И вообще, а сама Катя разрешала сведениями о своём недуге делиться с органами опеки?

Вопросов миллион. Ответ один. Если такое предложение пройдёт, то: работы опеке прибавится; результат такой работы заведомо нулевой; родители с психическими проблемами ещё более будут мотивированы скрывать свои проблемы; на детях это не отразится (в лучшем случае) никак. И, конечно, обнаружив какие-либо проблемы в этой «психической» семье, единственным методом решения опека привычно предложит «поместить временно по заявлению». И мама, понимая, что в противном случае отберут (а ей это пообещают, или намекнут) — конечно, такое заявление напишет.

Зачем тогда они это  делают? Вот это вот всё?

Очень просто. Система адаптировалась. В 2007 году, когда был издан указ об оценке эффективности губернаторов, критерии оценки, которые там были, позволили несколько встряхнуть систему, и что-то изменилось.

А теперь система адаптировалась. И пошла в наступление. Сирот больше не будет: теперь «сиротпром» будет воспитывать «родительских» детей. Каких «по заявлению», каких — потому, что родители «под контролем», ну, вот это вот всё.

Older posts