Адвокат Антон Алексеевич Жаров

Специалист по семейному и детскому (ювенальному) праву

Page 2 of 31

Словно не замечая

Невозможно становится (а вернее, стало) читать новости. Какой-то совершенный Кафка в сочетании с Зощенко, Салтыковым-Щедриным и Хармсом. Уже ничего не смешно. Уже просто и отчётливо понимаешь, что рядом с тобой, почти не пересекаясь, живёт параллельная вселенная. И, по-моему, нереальная, несуществующая.

Вот, например, открывают новые транспортные маршруты, наконец-то приспособили окружную железную дорогу для перевозки пассажиров, всё цивильно и здорово. Начинает город становится похожим  на Берлин или Париж (где транспорт кажется более разумным, чем в Москве). И это — реальность.

А где-то рядом есть масса людей, которые прикрывают бумажками номера на машинах, или воюющие против парковок в интернете. Это что, реальность? Нет.

Почему первое — да, а втрое — нет? Вроде бы, бумажки на номерах — вполне себе реальность, как и борцы с парковками. Так почему они — чушь, и не стоят внимания.

Ровно по одному. Это люди типа «против». То есть, они могут сказать: парковки должны быть бесплатными! Хорошо, так себе лозунг, но, всё-таки,  можно и так сформулировать. Следующий вопрос: что делать, если (а вернее, когда) земли не хватит, чтобы поставить всех страждущих на центральной улице? «Строить паркинги»? Прекрасное предложение. На какие деньги? На бюджетные? То есть, на мои? Сколько их строить? Кто-то посчитал, что придётся построить чуть ли не квадратный километр площадей парковок на каждом квадратном километре, чтобы удовлетворить «спрос» на парковочные места в пиковые моменты. Надо строить? На бюджет? На «государственные деньги»?

Нет никаких «государственных денег», говорила Маргарэт Тэтчер, — а есть деньги налогоплательщиков. Мои, в том числе.

Так вот, меня лично ситуация, когда развивается общественный транспорт,  и ограничивается транспорт частный — устраивает совершенно. Потому, что общественный транспорт — всем, а место поставить драндулет — только владельцу драндулета.

Поэтому, я — за общественный транспорт, и не за — строительство бесплатных паркингов.

То есть, если я сумел выразиться правильно, главная разница — не в том, чего человек «против», а в том, что человек предлагает в качестве позитивной повестки дня. Что делать-то будем, даже если чего-то другое и воздержимся делать? А?

И из этого вытекает ещё один смысл. Вот, например, есть у нас омбудсмен по детям, или министр образования, или там ещё кто-то, кто нас не устраивает по каким-то соображениям. Ну, не нравится мне то, что планируют делать Кузнецова или Васильева. Не нравится их положительная повестка дня.

Они сами, может, тоже мне несимпатичны, но это к делу отношения не имеет. Не могу сказать, например, что испытываю хоть толику симпатии к «сугроб семёнычу», но его транспортная повестка дня мне нравится. А «урбантино» и варенье — нет. Но — вернёмся.

Вот, есть определённая «положительная» повестка дня у Кузнецовой. Она, например, полагает положительной тенденцией увеличение числа детей в приёмных семьях. Соответственно, её положительная повестка дня включает поддержку увеличения числа детей в приёмных семьях (и именно в них).

Что мы на это ответим? Разумеется, просто сказать, что Кузнецова какая-нибудь такая-растакая попадья — не будет ответом на вопрос. Ну, попадья. Дальше — что?

Дальше то, что хорошо бы встал кто-то и сказал, желательно аргументированно и так, чтоб понятно было:
что чем больше детей в семье приёмной тем больше риска, что семья эта семьёй не будет, а будет малокомплектным учреждением;
что каждый приёмный ребёнок требует годы (!) для адаптации в новой семье, и сама эта семья требует годы (!) для адаптации к приёмному ребёнку, и когда их приходит сразу несколько — адаптации вообще иногда не происходит;
что действующее законодательство (разработанное с участием учёных как юристов, так и психологов) устанавливает  понятное требование, применимое и к приёмной семье: один опекун — один подопечный, и оснований менять это требование нет никаких;
что приёмная семья — не всегда лучший выход для ребёнка, оставшегося без попечения родителей, а усыновление и опека — лучше по многим параметрам и так далее…

Но это — полдела.

Надо предложить что-то, что будет решать проблему передачи детей из детских домов в семьи как минимум также эффективно, как раздача детей по 5-6 душ в приёмные семьи с щедрым финансированием сверху. Ну, предложи-ка!

Разумеется, если за то, что ребёнка-сироту принимают в семью давать по триста тысяч в месяц — разберут всех и за пол-часа. А если не давать за ребёнка денег вообще — опека и приёмная семья, конечно, драматически «просядет». Но несколько возрастёт усыновление (за счёт «скрытого усыновления» внутри опеки сейчас).

Но это — крайние случаи. Истина, наверное, где-то посередине? Или, может, сбоку. Или, может, вообще в другом месте совершенно.

Проблема в том, что сегодня нет никого, кто бы провёл научно обоснованное исследование на эту тему. Нет никого, кто бы сел и рассчитал, что же именно лучше: заваливать эту сферу деньгами, что-то делать с мотивацией людей-потенциальных замещающих родителей, или, может, развивать именно профессиональную замещающую семью (и как оно должно выглядеть).  То, что сегодня делается в этой сфере, делается двумя способами.

Или заказывают исследование всем известным «институтам» через тендер (и побеждает тот, кто предложит меньше денег; а потом бегает по рынку и пытается купить хоть что-то напоминающее науку, разумеется, за две копейки). Или — делают наобум, исходя из собственного понимания реальности, без каких-либо исследований (так, например, безумно-бездумно увеличивали выплаты и льготы приёмным семьям в регионах, откуда и стали появляться эти самые «дайте нам пять детей, мы верандочку достроим»).

Социальная сфера — штука очень тонкая, и тонко настраиваемая. Решать вопросы в ней с точки зрения банальной эрудиции или экономической целесообразности — черевато непредсказуемыми последствиями…

Возвращаясь к теме. Пока «матушка» несёт в мир своё видение ситуации, исходящее из её, параллельной, например, моей, вселенной, хотелось бы всё-таки сформулировать реальный взгляд на мир детей, оставшихся без родительского попечения и то, как надо решать эту проблему.

До конца октября мы закончим исследование Команды адвоката Жарова о проблеме алиментов в России, сдадим доклад в печать, и приступим…

Не замечая всякой ерунды, что несётся отовсюду, лозунгов и феерического словесного мусора. Надеюсь, полгода нам на это хватит.  Может, кто-нибудь из приличных людей и присоединиться захочет, а?

Торг здесь неуместен

В интернете опять кто-то неправ…

Не могу сам себе ответить на вопрос, зачем я пишу эту заметку. Но, знаете, человек такая интересная штуковина, что делает некоторые вещи совсем не из-за чего-то типа «зачем», а совершеннейшим образом из-за чего-то типа «почему». Что-то последние несколько дней стало доставать порядком то, чем «кормит» меня фейсбук и прочие «тырнеты».

Про аборты.

На мой взгляд, обсуждать нечего. С моей, очевидной, точки зрения, женщина вправе беременность прервать. Ничего хорошего в этом нет, но она — вправе.

Ни в одном месте на карте Земли запрет абортов ни к чему хорошему не привёл. Поэтому запрещать их — нельзя. Точка, с новой строки.

Оставлять ли аборты в системе обязательного медицинского страхования?

Давайте подумаем, какая женщина, в каком состоянии, и при каких обстоятельствах идёт в абортарий. Разумеется, это не счастливая здоровая обеспеченная замужняя женщина. Такая будет рожать. Ну, можно представить, что какая-то леди пойдёт прервёт беременность «ради карьеры». Ну, представили. Такая леди, разумеется, постарается избежать бесплатной медицины, не так ли?

А вот та, которой «некуда идти», у которой нет денег «поднять ребёнка» и прочие, назовём их «социальные показания», будут у женщины в такой ситуации деньги на платный аборт в нормальной клинике? Скорее всего, нет, не будут. И значит, выхода три: «криминальный» аборт, родить — и оставить в роддоме, или, надеемся, родить, и оставить ребёнка с собой…

Но, как показывает практика (например, посмотрите Польшу), не становится больше родов, как ни крути… Становится больше поток «абортного туризма», когда полячки едут на гинекологические кресла в Чехию, в Германию, да хоть куда… Но — не рожают.

Ну, нашим особо ехать некуда, значит, будут рожать? Ну, предположим. Как себя будет чувствовать ребёнок, мать которого не хотела его?

И, самое важное. Мы живём в 21 веке, а не в 15-м. Уже очень много вещей, которые 500 лет назад заслуживали сожжения на костре, теперь — норма жизни. Ещё каких-то сто лет назад женщин не было на избирательных участках, поскольку — основная тема была — они слишком глупы, чтобы выбирать. Ничего, пережили.

Но с абортами — всё ещё печальнее. Ликвидацией беременности женщины занимались с того самого момента, как гомо стал сапиенсом. Историю, например, Древнего Египта анализируйте сами, но прерыванием беременности (с риском для жизни) занимались и там… А так запреты были — ого-го! — и всё равно, не останавливало ничуть.

Но! Когда мы видим, что РПЦ проводит пиар-кампанию по запрету абортов — чему возмущаться? Тема абортов — традиционно интересная, и острая для целевой аудитории товарищей в рясах и с посохами. Это — их тема, и они её будут пиарить, как смогут. Ожидать иного было бы странно.

Стоит ли пиарить в ответ? Стоит, по-моему. Например, я — зело против клерикализации нашего общества, поэтому, думаю, что моей целевой аудитории будет правильно услышать, что запрет абортов (и даже их ограничение, граничащее с запретом, для малоимущих слоёв населения) — дикость средневековая.

Бэби-боксы. Я писал уже про них подробно. Желающие, да прочтут. И, в отличие от Лены Альшанской, которая очень осторожна в высказываниях, я — более категоричен.  Бэби-боксы — зло, и зло по очень многим причинам (читайте меня и Альшанскую).

И, в отличие от Лены, я — за запрет, именно запрет их.

Но сказать важно другое.

Начну издалека. Говорят, что если вы вдруг (особенно с возрастом) начинаете разбираться во всём подряд, и чуть не на экспертном уровне — сходите, проверьтесь к доктору. Возможно, у вас начинается слабоумие, или опухоль в мозгу.

У нас половина страны разбирается в футболе, фигурном катании, прививках, и, теперь, в бэби-боксах. Дорогие мои, любое действие, любое изменение (даже цикла работы светофора на углу) влечёт за собой определённые (а иногда и неожиданные, но чаще — вполне просчитываемые) последствия.

Приведу пример. Каждому кажется, что подземный переход — самое безопасное на свете место. Однако, выясняется, что масса пожилых людей, несмотря на наличие перехода, пытается перейти по поверхности. Разумеется, иногда с последствиями. Иногда — летальными. Почему же эта старушенция не лезет в специально построенный для неё переход? Почему самые «безопасные» переходы — приводят к летальным последствиям. Пока была «зебра», машины тормозили и пропускали, а «зебру» закопали под землю — водители, почувствовали, что можно газовать… А старушки… Старушкам, оказывается, настолько тяжело преодолеть десятки ступенек вниз, а потом — вверх, что опасность быть сбитой перевешивается болью в коленках. И поэтому, подземный переход, не оборудованный лифтом (!) — это  не решение проблемы безопасности, а ограничение для практически 30% населения, которое теперь вынуждено или кряхтеть по ступенькам, или — перебегать перед близко идущим транспортом.

Но, посмотрите, что происходит. Если человека спросить «в лоб», то, не задумываясь, он ответит, да, конечно, давайте строить подземные (и надземные) переходы, это так безопасно и удобно.

Но по факту — это НЕ удобно (всем, а в особенности — 30% тех, кто не молод или обременён детской коляской и т.д.), и это (см. логику старушек выше) — НЕ безопасно. И, к тому же, очень дорого.

Но это видно не сразу, и большинство тех, кто не задумался, или тех, кому не дали достаточно информации, они считают, что подземный переход — благо. И с удивлением смотрят на тех, кто выступает против. Или тех, кто требует лифтов в этих переходах.

Логика такая: я же не пользуюсь, мне же не неудобно.

С бэби-боксами ситуация похожа: к ним относятся как к подземным переходам и фигурному катанию, то есть, разбираются все.

Между тем, ситуация не проста. Очень не проста.

Есть, как говорится, нюансы.

Проблема бэби-боксов должна рассматриваться, как минимум, в нескольких аспектах.

В-самых простых, это экономический аспект. Оправданы ли экономически расходы на установку и эксплуатацию — эффективностью решаемой проблемы. На мой взгляд, однозначно, нет, и в первую очередь потому, что никакой проблемы бэби-бокс не решает вовсе, и ряд проблем даже создаёт. Убрав трескотню общего порядка про «очевидность» пользы подземных переходов (или бэби-боксов), обратите внимание, кто на этом зарабатывает, и стоит ли оно этих затрат. В целом, если бэби-бокс не приносит пользы, то говорить об экономической оправданности не приходится. Это — просто деньги на ветер.

В-следующих, а что, собственно, «делает» бэби-бокс. Как пишет, и очень тщательно аргументирует Лена Альшанская, этот тёплый ящик не несёт никакой другой функции, кроме упрощения отказа от ребёнка для женщины, находящейся в такой жизненной ситуации, когда ей остро необходима помощь. Помогает ей бэби-бокс? Нет. Он избавляет её от ответственности — и больше ничего.

У меня было два кейса, связанных с бэби-боксами. В одном случае — консультировал коллегу в одном из регионов. В другом, продолжающемся ещё, консультирую саму женщину, оставившую дитя.

И в том, и в другом случае, мы имели дело с женщинами, которые очень любят своих детей. И в одном, и в другом случае, даже минимальная помощь (за которой и та, и другая обращались, но получили отказ от государственных органов) спасла бы ситуацию. И в том, и в другом случае, женщины изначально собирались ребёнка со временем возвращать себе. И в том, и в другом случае, женщины ненавидят этот самый ящик для младенцев. Обе считают, что реклама бэби-боксов спровоцировала их на то, что они сделали.

И ещё: и в том, и в другом случае, обе женщины, рожали ребёнка не там, где жили, и, хотя и пользовались родильным домом, а одна даже зарегистрировать ребёнка успела в ЗАГС, но они не имели никакой поддержки в том месте, где оказались с новорождённым ребёнком.

Ни одна из них не оставила бы ребёнка в помойке. Ни тому, ни другому малышу не угрожала смерть.

Зато после того, как дитя было ими положено в коробку — приходится бегать и доказывать, что ты — не верблюд, и ребёнок твой…

Те женщины, которые не вернулись за ребёнком — кто они? Почему? Потому, что не знали, как? (Одна из женщин, оставивших ребёнка, ожидала, что в боксе окажется «конверт матери» — инструкция, что делать, чтобы ребёнка вернуть, но бокс был пуст, а то, что было написано на стенке рядом — совсем не про то, как ребёнка возвращать… Из четырёх телефонов благотворительных фондов в двух женщину просто послали, а в двух других — элементарно не брали трубку).

Ещё раз: почитайте Альшанскую. То, что вам «очевидно» — совершенно не так, как есть.

Нет никаких (вообще никаких, ни статистических, ни экспертных мнений, ничего) доказательств, что бэби-бокс «работает» как альтернатива смерти младенца. А вот что он приводит к тому, что ребёнка оставляют те женщины, которые ребёнка любят, а значит, небезнадёжны как матери, которые могут вырастить ребёнка, пусть с какой-то помощью, и, более, того, хотят его растить — об этом только у меня два кейса лично есть.

Теперь посмотрите с точки зрения ребёнка. Попадая в бэби-бокс он лишается не только матери. Но и отца, и всех-всех-всех родственников, которые, в отличие от матери, вполне могли бы его принимать. И даже, вдруг, и любить.

Расхожую мысль о том, что «лучше уж пусть не знает свою семью» предлагаю подумать ещё раз, и спросить тех, кто был усыновлён. Нужно ли им знать, откуда они пошли? Как появились на свет? Кто их родные по крови люди?

Я даже не беру биологический, медицинский аспект. Но даже по-человечески, вы уверены, что лишая ребёнка минимальной возможности выяснить, как он появился на свет, делаете что-то хорошее?

«Магия» бэби-боксов состоит в том, что это тема «про детей». Это вечный, и, разумеется, запрещённый в приличной компании, приём: «вы что, не любите детей?!» А далее «торг здесь не уместен», и — читайте продолжение в «12 стульев» Ильфа и Петрова.

Мы выключаем голову совершенно, и начинаем подавать нищенке с ребёнком с утроенной силой (хотя каждый грош в кружку нищего с ребёнком увеличивает риск гибели этого самого ребёнка). Мы не думая готовы заплатить в детском саду взятку, сбор, «подарок воспитателю», да что угодно, не говоря уже про детскую больницу — надо ли это платить, или не надо, уместно, обосновано, нужно ли вообще — это про детей, а про детей мы не торгуемся. Давайте будем запрещать в интернете всё и вся, блокировать любой сайт (обливать мочой выставку, громить театральные подмостки…) потому, что где-то сверкнула слеза ребёнка (показалась голая нога, или не дай бог писюн годовалого «богатыря», или, напротив, заговорили о самоубийстве или о наркотиках). Не думая вообще.

Мы, не думая, поддерживаем всяких фриков, которые развёртывают любое действо, любой степени законности и допустимости, если это назвать «борьбой с педофилами».

Мы, не думая, делаем перепосты какой-нибудь очередной «нигерийской» хрени вроде «иголок в креслах кинотеатров», или каких-нибудь пострадавших от мифических «прививок» или ещё бог знает что, с одним лишь условием: чтоб про детей.

Мошенники собирают тысячами (а может и миллионами) в прозрачные ящики на улицах на «детей« какого-нибудь условного донбасса, но взрослый хоспис не может собрать жалкую сотню тысяч на какой-нибудь кислородный концентратор… Главное, чтобы были дети.

А если дети маленькие — разум отказывает вообще, уступая место инстинкту.

Я ничем другим объяснить этот феномен бэби-боксов больше не могу.

PS: Да, меня несколько коробит, что флагманом анти-боксовой борьбы стала Мизулина, отношение к которой у меня слишком однозначное. Да, меня это волнует. С этой женщиной я не хочу ассоциироваться никак и ни в чём. Но фраза «Если Евтушенко против колхозов, то я — за!», в данном случае, не работает.

Мир тоньше устроен.

Как это делается в Москве или все претензии к Департаменту труда и соцзащиты — в одном посте

Антон Жаров, адвокат, специалист по семейному и ювенальному (детскому) праву, руководитель «Команды адвоката Жарова»

Не секрет, что сфера моей профессиональной деятельности — дети, как я частенько побровторяю, во всех видах и проявлениях. И это не только всякие лишения родительских прав, или споры между родителями, но и усыновление, и всяческие споры по поводу опеки, прежде всего, над детьми.

Разумеется, такого рода споры, которые про опеку, чаще всего бывают не между гражданами (хотя и тут родители судятся с опекунами и наоборот), а между гражданином (опекуном, как правило) и государственным органом — органом опеки.

В Москве органом опеки является Департамент труда и социальной защиты населения города Москвы. В ряде районов его полномочия, как органа опеки и попечительства исторически делегированы на уровень муниципалитетов, и тогда органом опеки является муниципалитет. Такая ситуация, например, в московском районе Замоскворечье, или в Куркино, в Щукино, в Пресне… Но в остальном городе — ДТСЗН и его районные подразделения — ОСЗН.

Если попытаться проанализировать те ситуации, с которыми приходят ко мне, в Команду адвоката Жарова, то споры с органами опеки можно разделить на две части. Одна — назовём их «рабочие» споры, связанные со сложным применением законодательства, споры, вызванные ошибками органов опеки. Таких, на мой взгляд, четверть из всех.

Три четверти — это разномастные споры из разряда «могло бы не быть».  В сущности, это или настоящая «дурь» конкретных сотрудников, хамство, «личные отношения» в рабочем процессе, всякого рода «обиды», и, конечно, «политические» решения, не основанные на законе… Попробую их сгруппировать и описать.

1.  Про «место жительства» и «прописку»

Место жительства — место, где гражданин постоянно или преимущественно проживает. Регистрация по месту жительства — это то жилое помещение, которое гражданин назвал своим местом жительства перед государственным органом, отвечающим за миграцию. Эти два места могут не совпадать, и с этим связано масса коллизий. Я подробно писал на эту тему.

В 2015 году Минобрнауки довольно недвусмысленно объяснило ДСЗН Москвы, что при решении вопросов опеки необходимо руководствоваться не законом, который описывает вопросы регистрации, а статьёй 20 Гражданского кодекса: то есть важно, где человек живёт, а не где «прописан».

Такую же позицию должны занимать и суды. И, в большинстве случаев, занимают.

То есть, в отношении ребёнка, семьи, опеки и т.п. компетентен тот орган опеки и попечительства, на территории которого имеет место жительства тот человек, в отношении которого необходимо что-то предпринять. Например, ребёнок, находящийся под надзором в детском доме, «приписан» к тому органу опеки, на территории которого находится детский дом. А если он же начинает жить под опекой в семье — то к тому органу опеки, чьи полномочия распространяются на то место, где он фактически живёт с опекуном. Или потенциальный опекун должен обращаться в орган опеки не по месту «прописки», а в тот орган опеки, где он живёт постоянно (или преимущественно).

Как в реальности? В реальности, орган опеки посылает всех «по прописке». Это полу-правильно.

Почему неправильно? Потому, что статью 20 Гражданского кодекса никто не отменял: важно где проживает, а не где «прописан». Правильно потому, что, как правило, граждане не передают в орган опеки никаких документов, которые бы свидетельствовали о том, что они теперь проживают по тому адресу, где проживают. Это может быть договор безвозмездного пользования, договор найма жилого помещения, согласие от супруга на пользование его имуществом или что-то подобное.

Ещё нужно отметить, что орган опеки в Москве — Департамент. И он, в принципе, может самостоятельно решать, какие именно его территориальные или иные подразделения будут заниматься тем или иным вопросом. И поэтому, если вы живёте реально, например, в Метрогородке, а «прописаны» в Ховрино, то вас могут отправить хоть туда, хоть  туда, спорить с этим не стоит. А вот если вы, положим, живёте в Щукино (полномочия по опеке делегированы муниципалитету), а «прописаны» в Строгино (полномочия остались в ДСЗН) — за территориальность, может быть, и стоит побороться.

Но наибольшее количество споров, конечно, про разные регионы. Тут совет такой. Дальше «прописки» отправить уже невозможно, поэтому, если вам всё равно, идите сразу по прописке. Но если вам важно то место, где вы живёте по факту (например, при опеке), добивайтесь, чтобы даже заключение о возможности быть опекуном было выдано по месту вашего фактического жительства. Невзирая на прописку.

Как с этим бороться в принципе — неясно. В свое время заместитель руководителя ДСЗН Алла Зауровна Дзугаева, талантливый юрист, вытащила на свет эту схему («прописка» = место жительства), обосновав её (не вполне корректно) нормами законодательства, регулирующими процедуру регистрации. И теперь эта схема живёт и, в большинстве случаев, здравствует, применяется всеми органами опеки, когда надо «отвести» кандидата в опекуны или побороться против приёмной семьи.

К сожалению, применение именно этого закона нигде официально не установлено, нормативного акта, утверждающего, что в Москве какой-то особый порядок, нет, и поэтому обжаловать в суд приходится каждое правоприменение, каждую ситуацию.

Конечно, это большое свинство, но, вероятно, призвать к порядку людей, которые никак от выборов не зависят, не получается. А их начальник, Собянин, игнорирует гораздо более суровые протесты автомобилистов или пешеходов… Что уж тут про опекунов говорить.

В общем, решение применять «прописку» (а вернее, её отсутствие) в Москве как ограничение прав — решение политическое, и решение Собянина. Во всяком случае, протесты, адресованные к нему так и ни к чему не привели.

2. Про приёмную семью

Когда ребёнок из детского дома (или дома ребёнка, или иного учреждения, но будем для простоты писать дальше просто «детский дом») передаётся в семью, вопрос о форме устройства ребёнка решает тот орган опеки, к которому этот детский дом «приписан».

Вопрос о количестве форм устройства — юридически непрост. Однако, в законе написано: «усыновление (удочерение), под опеку или попечительство, в приемную семью либо в случаях, предусмотренных законами субъектов Российской Федерации, в патронатную семью)» (ст. 123 СК РФ), причём форму такого устройства определяет орган опеки и попечительства (ст. 121 СК РФ). Из  процитированного вытекает, что орган опеки, который передаёт ребёнка в семью, может выбрать такую форму устройства, как «приёмная семья».

Приёмная семья — это вид возмездной опеки (ст. 14 ФЗ «Об опеке и попечительстве»), когда ребёнок находится в семье не только как подопечный, но ещё и заключается договор о приёмной семье, в котором указываются, например, формы и виды социальной поддержки, размер и порядок выплаты вознаграждения приёмным родителям и, возможно, что-то ещё.

При этом, если актом (например, постановлением или приказом) органа опеки по месту жительства ребёнка (где он был в детском доме) опекун назначен как исполняющий обязанности возмездно (например, создана приёмная семья), то орган опеки должен заключить договор о приёмной семье (ст. 445 ГК РФ).

В случае изменения места жительства подопечного (например, переехала семья опекуна), его личное дело передаётся в орган опеки по новому месту жительства (ст. 9 ФЗ «Об опеке и попечительстве»), старый договор о приёмной семье прекращается, а орган опеки и попечительства по новому месту жительства должен заключить новый договор (п. 3 Правил заключения договора об осуществлении опеки или попечительства в отношении несовершеннолетнего подопечного, утверждённых Постановлением Правительства Российской Федерации от 18 мая 2009 года № 423).

В Москве этого не происходит. Во-первых, говорят нам, не изменилось, мол, место жительства подопечного. Об этом подробно писал выше. Во-вторых, и это новость, орган опеки начинает требовать снова сбора полного пакета документов как при назначении опеки. Этого требования нет ни в одном нормативном акте: договор о приёмной семье заключается на основании акта (постановления, приказа, распоряжения…) органа опеки о создании приёмной семьи. Никакого другого основания (например, пакета документов, новой справки о здоровье и т.п.) не требуется.

В-третьих, и это тоже московская новация, органы опеки заявляют, что договор, типа, это продукт полного непротивления сторон, и орган опеки хочет заключать договор, или не хочет — это их свобода.

Первый раз — да. При передаче ребёнка никто не обязывает передавать его именно в приёмную семью, форму устройства определяет орган опеки самостоятельно. Но вот уж если приняли решение передать именно на возмездную опеку — выбора у всех последующих органов опеки уже нет: прямо установлена обязанность заключить такой договор.

И к этому придётся принуждать через суд.

3. Про лишение родительских прав и алименты, которые должны взыскать опекуны

Орган опеки и попечительства сам подвергается контролю со стороны, например, прокуратуры. И там любят задавать вопрос: а на каком основании этот ребёнок вообще под государственным призрением, если у него есть живые родители. И спрашивают, почему эти родители хотя бы не платят алименты, если уж с любовью к детям не получилось.

В органах опеки часто, чтобы испугать граждан, или по незнанию, употребляют термин «статус», в сочетании «статуса нет», когда хотят сказать, что родители ребёнка не лишены родительских прав, и, стало быть, ребёнок «не очищен» юридически, не может быть, например, усыновлён. Ещё очень часто лишение родительских прав требует бухгалтерия, чтобы положить решение суда в основу выплат опекунам, ибо такое основание как, например, отсутствие фактического родительского попечения, даже при наличии согласия на усыновление не кажется им достаточным основанием для назначения выплат. Об этом я подробно уже писал.

Но орган опеки действует, прежде всего, как любой биологический объект, в основном, с целью выжить и развиться самому. И требует (незаконно) от опекунов и попечителей, чтобы они занимались лишением родительских прав родителей своих подопечных, и взыскивали на них алименты.

Такие действия часто (и есть, по моим ощущениям, тенденция к повышению частоты) приводят к тому, что тихо до этого спавшие родители вдруг «просыпаются» и начинают, например, требовать возврата им ребёнка из приёмной семьи. Если ребёнок прожил уже у опекуна, например, три года, представляете, с какой болью и кровью это всё происходит? Не трогали бы этих родителей и их дурацкие алименты, гляди, всё было бы прекрасно и тихо до 18 лет, но нет — теребят.

Проблема ещё и в том, что масса граждан, которые становятся опекунами детей, оставшихся без попечения родителей, приёмными родителями, не осознают, что ребёнок, которого им «выдали повоспитывать» не является их ребёнком. При усыновлении — понятно, а вот при опеке или в приёмной семье — нет, ребёнок не опекуна, опекун фигура лишь временная… Это понимание не дают ни в большинстве школ приёмных родителей, ни в органе опеки, нигде. И поэтому человек неверно оценивает правовые последствия назначения опекуном — он чувствует себя полноценным родителем.

Лишение родительских прав — учила нас до последнего времени наука — мера родительской ответственности. Лично я считаю несколько по-другому, но что мои научные воззрения, если Верховный суд и судебная практика ведут себя преимущественно по иному, и если моя точка зрения пока что в разделе «учёные спорят». Если это так, то родительская ответственность, и привлечение к ней родителей, какие бы они такие-сякие немазанные ни были — нельзя назвать действиями в интересах ребёнка. И, следовательно, это никак не является заботой опекуна.

Конечно, бывают разные случаи. И, например, постоянно третирующего семью опекуна, и самого подопечного, папашу-алкоголика, может, и нужно лишать родительских прав, и, может быть, это уже будет мерой защиты ребёнка — и тогда опекун в суд обратиться может, такое право у него есть. Но обязать его делать это во всех случаях — не обосновано.

Взыскание алиментов — несколько иная тема. Так же как и, например, оформление ребёнку пенсии по потере кормильца. Это — деньги ребёнка, и опекун, пожалуй, должен эти деньги получать (и тратить на ребёнка).

Другой вопрос, почему дом ребёнка или детский дом, где ребёнок провёл достаточно времени до этого, не озаботился таким взысканием? И почему орган опеки, который должен этот вопрос контролировать, никак не проконтролировал? И теперь, когда ребёнок под опекой, входит ли это взыскание (а именно, обращение в суд) в круг обязанностей опекуна? Спорный вопрос.

Но пока могу сказать только следующее. Если вы опекун, и по каким-то причинам хотите обратиться в суд за алиментами или с иском о лишении родительских прав — имеете право. Если же вы, по какой-то причине полагаете это ненужным, во всяком случае, на данном временном отрезке — не обращайтесь.

Важная особенность: свои «советы» и приказы о том, что нужно подавать какие-то иски, орган опеки на практике никогда не даёт письменно. Только устно (иногда криком и запугиванием). Почему? Во-первых, каждая подпись чиновника на бумаге — ответственность. Не хотят. Лучше десять раз покричать, чем один раз подписаться. Во-вторых, сотрудники органа опеки знают, что такого рода иски могут привести к определённым последствиям: родители могут проснуться. И они не хотят потом смотреть в глаза испуганным опекунам, и отвечать за свои «рекомендации». Потом они, как правило, говорят, что они только советовали, рассказывали о возможности… а не орали втроём на бедную пришибленую тётю-опекуна: подавай в суд!

И третье. Думаю, самое главное. Орган опеки боится, что выданное письменно распоряжение (а оно может быть только письменным, и подписанным руководителем) может быть вами обжаловано. И не без успеха. Так что требуйте именно письменного распоряжения подавать в суд. И игнорируйте любые крики.

У органа (даже органа опеки), нет рта. Оно не может кричать. Оно может только издавать постановления, распоряжения, приказы…

4. Про выдачу (невыдачу) заключения о возможности быть усыновителем или опекуном

Главный секрет Полишинеля заключается в том, что у органа опеки нет правовых оснований для отказа в выдаче заключения о возможности быть опекуном или усыновителем, если вы принесли все документы, предусмотренные п. 4 Правил…, утверждённых Постановлением правительства Российской Федерации от 18 мая 2009 года № 423.

Документы есть? Все? Сроки не истекли (медицина — 6 месяцев, остальное — год)? Всё, нет основания не выдать заключение.

Остальное (всё!) — от лукавого.

Отказывают либо из-за «прописки» (см. выше), или по надуманным предлогам. Например, придумывают, что нужна справка 2-НДФЛ, хотя она по перечню документов не требуется. Или начинают высчитывать квадратные метры… Нет — всё это ерунда.

К сожалению ли, к счастью, но нормативная база такова, что отказать потенциальному опекуну в получении заключения при наличии всех документов и формальном соблюдении требований — нельзя. Даже если перед нами «псих», но без справки.

Даже если органу опеки очевидно, что этот человек мотивирован деньгами, а не любовью к детям —нет такой возможности у чиновника: заключение должно быть выдано.

5.  Про деньги подопечного ребёнка, пенсию по потере кормильца и «Сбербанк»

Деньги подопечного, выплачиваемые государством (пособие на содержание или пенсия), или получаемые в качестве алиментов — это деньги подопечного. И все (!) эти деньги должны быть на подопечного потрачены.

Тем не менее, часто органы опеки отказывают опекуну в том, чтобы снимать деньги со счёта, на который приходят деньги «по потере кормильца» или алименты. Мол, достаточно того, что приходит в виде пособия.

Нет, дорогие мои. Вот, есть закон. По нему ребёнку полагается и пособие, и пенсия, и алименты. Всё! Не сотруднице органа опеки решать, обоснованно или не обоснованно поступили депутаты, предусмотрев такие выплаты подопечным по таким основаниям. Не ваше дело!

Опекун не только вправе, но и обязан (!) потратить эти деньги на ребёнка. Алименты — потому, что это выплаты на содержание ребёнка от родителей, так написано в законе: «на содержание» и также «выплачиваются опекуну или приемному родителю».

Тоже самое с пенсией. Государство таким образом, деньгами, компенсирует ребёнку (а не когда он станет взрослым, иначе тогда б и выплатили) ежемесячно (!) потерю родителя. И платит эти деньги именно ежемесячно. Да, может быть уровень жизни этого подопечного ребёнка будет существенно выше, чем может представить себе в самых смелых мечтах сотрудница опеки для своего ребёнка, но… хочешь поменяться с ним местами?

Поэтому орган опеки не разрешающий опекуну расходовать всю (!) пенсию по потере кормильца, и все (!) алименты — неправ. Запрещают устно — требуйте письменного распоряжения. Опять же — поостерегутся давать.

6. Отдельно — про хамство

Это самое больное место.

Дело в том, что опекун и так ощущает себя несколько в подчинённом состоянии. Эти тёти вправе, в принципе, забрать у него ребёнка. Эти тёти так громко кричат и облечены властью…

Вот, например, возьмём реальную ситуацию двухдневной давности. Представитель опекуна (моя помощница), орган опеки (Троицк), хотим ознакомиться с материалами личного дела подопечного. Сотрудница опеки кричит: нельзя. Нет, можно, отвечает помощница… Далее дискуссия («опечка» орёт, ей в ответ вежливо, но настойчиво отвечают), финал: я хочу написать заявление, говорит помощница.

Ей дают бланк. Нет, говорит, не надо бланк, я сама. Нет, нужен бланк (мол, дура, не так напишешь «шапку»). Садимся писать. Сотрудница пытается диктовать, что там должно быть написано. И прямо требует, чтобы записано было слово в слово. Требует написать не просто заявление («прошу дать мне то-то…»), но целый трактат о том, кто, где, когда, с кем и почему. Нет, говорит моя помощница, писать я такое не буду, а буду писать то, что я хочу вам написать, и не более.

Двадцать минут криков, наездов, намёков на психическое здоровье моей помощницы, ругани, незаконных требований, и, как вишенка на торте, ещё и обсуждение личности доверителя («они вас обманывают» и т.п.). Мы за этим пришли в опеку?

И как это выдержать человеку, который от этих тёток зависит, если даже стойкая моя помощница пила валерьянку по итогу общения?

Почему эти тётки разрешают себе орать, общаться «на ты», закрывать дверь перед носом, требовать писать под диктовку? И, конечно, не давать никаких документов («там секреты — в деле-то подопечного! — мы какой хотим документ, такой дадим, а какой не хотим — не дадим»). При этом, например, гражданин, собирающийся стать опекуном не только вправе, но и обязан (!) ознакомиться с документами, находящимися в личном деле подопечного (п. 10(2) Правил.., утвержденных Постановлением Правительства Российской Федерации от 18.05.2009 №423). А уж опекун, являющийся законным представителем ребёнка — и подавно.

Как с этим бороться.

Каждая (!) попытка назвать меня «на ты» в органе опеки, каждое хамство, крик или незаконное требование должно заканчиваться жалобой. В вышестоящий орган (ДСЗН, разбирайтесь, коли не можете сами призвать к порядку!), или в прокуратуру, да хоть Путину. Именно на хамство!

Не путайте два вида жалоб: по существу и — отдельно — за издевательства.

Но не стесняйтесь писать! Любить вас и так уже не будут, но по крайней мере не будут орать

*  *  *

Вообще, по-хорошему, это вопрос к депутатам или иным выборным товарищам. Ведь налаживать работу каждого конкретного «собеса» — это как авгиевы конюшни чистить. Там надо всё сметать напрочь в большинстве случаев.  (Хотя, если начинать с кого-то, давайте начнём с Троицка. Они там какие-то совсем дикие.)

А в каждом конкретном случае: жалобы вышестоящим (хамство и тупость «на местах» не любят даже самые хамские и тупые начальники, а в ДСЗН, поверьте, не тупые люди сидят), иски в суд.  Только так.

И, конечно, список остаётся открытым. Обмен опытом продолжается.

Не представлять себе

Работа адвоката (хотя, какая это работа? Это или жизнь, или каторга…) — невероятный источник сюжетов, за выдумывание которых в Голливуде платят огромные деньги сценаристам сериалов. Каждый раз, выслушивая очередную историю, находишь массу совпадений — и чрезвычайные различия с тем, что ты слышал и видел раньше.

И каждый раз думаешь две мысли: ну, так не бывает, это что-то особенное, невероятное, скорее всего, участники событий — редкие чудаки, и сразу же противоположную — да сто раз такое было, плюс-минус километр.

И каждый раз думаешь: ну, какой же гад (наш оппонент), и, с другой стороны, сколько раз я был с другой стороны баррикад, и думал туже самую вещь про представителя этой стороны?

Вот каждый раз так.

А-в, гад, не платит алименты. Но ведь и А-ва, его бывшая супруга, подала на алименты только для того, чтобы тратить их на себя, любимую, помады, шмотки и нового мужа. Алименты большие, правда…

Б-ва, нехорошая женщина, забрала ребёнка к себе и не даёт милейшему Б-ву видеться с дочкой. Б-в, с другой стороны, только и таскается к Б-вой, чтобы раздражать, постоянно скандалит, а ребёнок его боится.

В-ий забрал ребёнка у матери! Какой подонок! Она же мать! Ага, «онажемать», а когда они жили вместе, В-ая только и делала, что на диване лежала, а всем уходом за ребёнком занимался В-ий и его мама, бабушка внука. А потом В-ая требовала бог знает что и квартиру в придачу, а ребёнка держала в заложниках.

Г-ин не видел ребёнка год, и уклонялся от алиментов (смотрите, какие долги накопил!), поэтому заслуживает лишения родительских прав. Позвольте, возражает Г-ин, это Г-ина (в замужества Д-на) не давала мне видеть ребёнка, а алименты я плачу, и долг гашу.

Е-ва, опекун Ж-иной подаёт в суд на З-ву (мать Ж-иной, находящуюся в тюрьме) иск о взыскании алиментов и лишении родительских прав: ребёнок уже три года под опекой, ни весточки, ни копеечки, Ж-ина называет Е-ву мамой, биологическую мать не помнит, не знает. Ещё до посадки З-ва пила, ребёнком не занималась… Но ведь З-ва сейчас в колонии, как она может видеть ребёнка? И, вот, не знала, куда её ребёнка отправили, когда её саму поместили в СИЗО. Теперь узнала, будет писать, интересоваться, отправлять переводы… Не лишайте, пожалуйста…

И-ва обращается в суд к К-ву: верни ребёнка, я — мать. Ты лишил меня возможности видеть ребёнка, воспитывать его, просто обнимать вечерами! Девочке только 7 лет, как ты можешь?! К-в парирует (и подаёт встречный иск): И-ва психически больна (есть доказательства), ребёнку с ней опасно (приводит аргументы). И потом, посмотрите, мама (И-ва) у нас нынче — кандидат в депутаты, и ровно то, что говорит в суде, говорит с трибуны, «мочит» меня, как отца… Слушайте, ну тут же не про детей речь вообще!

Л-н просит суд, чтобы Л-на предоставляла для общения малолетнего сына. Потому, что без решения суда у неё сплошные «завтраки» и требования, я вижу сына раз в месяц, не чаще, на полчаса, а потом ему почему-то «надо уходить», в 4 года он просто забывает меня! Но, вот, почитайте, говорит Л-на, у сына после встреч с отцом энурез, нервный тик и вообще, плохо ребёнку. Оградить надо ребёнка от отца — ничего хорошего… Да, и посмотрите, алименты не платит. Ни мне, ни детям от предыдущего брака.

Нет правых, виноватых, и даже, простите, нет «правильного» решения в такой ситуации. Кому отдать ребёнка? Матери? Почему же только ей? Отцу? А как же мама, она же —Мама?

Большое спасибо, что я не суд, и мне не надо принимать решение. Мне достаточно только донести до суда то, что тот родитель, которого я представляю, действительно заботится об интересах ребёнка. Отсеять эмоции. Дать возможность суду разобраться.

А судить, слава богу, не мне.

Но, конечно, я не работаю с человеком, если его мотивация мне  непонятна, или понятна, но… если это мотивация в споре о детях — не про детей.

Про деньги, например — тоже интересно спорить. Но каким-то другим способом, хорошо? Без использования детей.

Что такое омбудсмен, и почему детский омбудсмен всё-таки нужен

Валерий Панюшкин двигает в «Снобе» понятную, в общем-то, телегу: на самом деле не нужен ни детский, ни взрослый, ни интернетовский, вообще никакой омбудсмен — не нужен. Потому, что должны справляться прокуроры, судьи и прочие чиновники.

Ну да.

Есть детали. Дело в том, что омбудсмен — это совсем не то, что представляет собой, например, Москалькова, или представлял Астахов. Это — последняя надежда решить что-то внутри страны, если все остальные органы по какой-то причине сработали неправильно.

Это ни в коем случае не человек, работающий против государства, против прокурора или судьи, напротив — это тот орган, который, после уже всех органов, участвовавших в том или ином деле, смотрит на ситуацию ещё раз: вдруг система почему-то неправильно сработала.

Это — хороший такой институт зрелого такого государства, которое (как бы) говорит: я всё-таки ещё раз перепроверю, чтобы не дай бог. Именно поэтому, уполномоченный должен быть правозащитником (и юристом), а не просто юристом или, скажем, красивой барышней вроде Пушкиной в Подмосковье. Поэтому Лукин — это было лучше, чем Москалькова (и Памфилова), а Головань — чем Астахов. Априори.

В России же эта история выродилась… Выродилась в какую-то клоунаду вроде «детского спецназа» и контрольных проверок. Вот ни разу не дело это уполномоченного по правам человека, или по правам человека маленького. Но Астахов и пришёл туда красоваться и, в лучшем случае, доклады презентовать, а не рутинно работать.  И результат мы с вами видели.

Но убирать последнюю проверку «ОТК» перед международными инстанциями — не стоит. По-моему, это тот как раз случай, когда государство правильно придумало: давай-ка перепроверимся ещё раз.

Просто мы, разумеется, не ожидаем ничего подобного ни от Москальковой, ни от Астахова, ни от их коллег из регионов.

Увы, конечно.

« Older posts Newer posts »
Поделиться: