Адвокат Антон Алексеевич Жаров

Специалист по семейному и детскому (ювенальному) праву

Ограниченные рамками лимитов (снова про ВИЧ-диссидентов)

Все мы — жертвы профдеформации. Вот, например, юрист, он же в первую очередь законник, а потом уже — про любовь.

Или, например, доктор. Ему важнее — вылечить. А уже всё остальное — потом.

И поэтому не считается таким уж важным вопрос о доступе родственников в реанимацию. Поэтому никого до последнего времени не заботило, как себя чувствуют мамы, которых «положили в больницу» вместе с ребёнком: и спали на стульях, и выполняли всю санитаркину работу под крики и оскорбления этих же самых санитарок.

Ну, не считалось это важным. Главное — капельницы, уколы, операции и томография… А остальным — можно пренебречь. Чувства там, удобства там…

И потому эксперт Минздрава полагает, что можно отбирать детей от родителей просто по факту отказа от лечения. Доктору очевидно: надо лечить. А что там кто чувствует — это вопрос в голове, наверное, хорошего дядьки и специалиста — не возникает.

Просто потому, что все мы — профдеформированные, и остаёмся в узеньких свих шорах.

Но я всё-таки, из-за своих шор, ещё раз скажу про ВИЧ-диссидентов. На самом деле, у нас достаточно законодательства, чтобы не допускать смертей детей. Во всех этих трагических ситуациях совпадает одно: все бояться брать на себя ответственность и принимать решение. Даже судьи.

Вот, скажем, в последней по времени питерской истории не хватало, как мне кажется, одного: смелости у судьи. Смелости принять необычное решение.

Не только обязать родителей лечиться, но и наложить на них обязанность, скажем, еженедельно посещать врача. И обратить решение к немедленному исполнению. Но никто из участников процесса такого не обычного решения даже и не предполагал…

А законов — больше, чем достаточно.

Три слова про три буквы (КДН)

Бывает так, что идут подряд какие-то дела ну почти про одно и то же. За последние два месяца в Команде адвоката Жарова пять дел, так или иначе связанных с КДН.

А до этого года два — ну ничего про КДН. Это, доложу я вам, за два года поменялось всё ужасно… В обычной жизни вы с деятельностью КДН не сталкиваетесь. Но вот если вашего отрока шестнадцати лет задержали на детской площадке с пивасиком (Что? Это не про вашего? Ну, слава богу…), или, например, нарушившим ПДД на скутере, или там ещё что-нибудь про детей и родителей — вы попадёте в КДН, потому, что именно этот орган будет рассматривать ваше дело, а не суд.

Комиссии по делам несовершеннолетних в Москве представляют собой душераздирающее (без шуток) зрелище.

Ни в одной комиссии (а было их пять у нас за последние два месяца) нет кворума на заседаниях. Нам, как участникам событий, до этого не всегда есть дело, но ситуация и правда аховая.  Вот, скажем, КДН, заседающая в управе московского района (образ собирательный — но можно писать, в принципе, почти про любую).

Списочный состав на сайте и списочный состав в жизни — две большие, как говорят в Одессе, разницы. По списку — 14 человек. В реальности за столом сидят восемь. Кворум (50%), типа, есть. Но это как посмотреть.

Председателя — в натуре нет, ведёт заседание ответственный секретарь (что возможно лишь по прямому, и, разумеется, письменному, поручению председателя КДН). Далее, за столом — два сотрудника полиции, а по списку членов комиссии — один. Кроме того, за столом заседаний — прокурор (который не является членом КДН, он — прокурор), и какой-то ещё тренер из СДЮШОР, как приглашённое лицо, и бодрая (и больше всех на самом-то деле понимающая) тётенька из опеки (по списку из опеки никого нет). По списку в КДН входит зав.отделением поликлиники — но в наличии зам.зав.отделением, то есть другое лицо.

Итак, считаем. Пять человек за столом заседаний — не члены комиссии. Но руки поднимают, и голосуют. Даже, господи прости, прокурор. Потом это всё облекают в письменную форму, глава управы, не бывший на заседании, но вписанный в протокол, это всё подписывает, как, якобы, участник событий — и всё поехало. А полномочия у КДН — это вам не орган опеки — жизнь может испортить на самом деле…

И такая дребедень — везде. Персональный состав КДН принимается как бог на душу положит. Председатели КДН (как правило, глава управы или заместитель) заседания прогуливают, спихивая всё на ответственного секретаря. Заседают какие-то «приглашённые лица», которые, тем не менее, поднимают руки при голосовании. Представители одного органа считают возможным заменять друг друга («А Марь Иванна в отпуске — я за неё»), но это недопустимо, потому, что в КДН входят не «должности», а конкретные люди с фамилиями, именами и (при наличии) отчествами. То есть, решения принимают совершенно посторонние, случайные, люди, и решения, порой, аховые. Понимаете, это словно вместо судьи в мантии и указом президента о назначении, в зале судебных заседаний вас встретит заместитель председателя районного совета ветеранов. Ну, вот, судья не смог, прислал «замену».

Ну, тяжкенько собирать всех вот этих вот членов — так не собирайте. Давайте ликвидируем эти КДН к чёртовой бабушке, если оно совсем работать не может. Но ситуация, когда один ответсек КДН всё пишет, потом один глава управы — убеждён, что не глядя — подписывает, а все делают вид, что заседает комиссия и что-то там работает, она нормальна?

Пишешь жалобу в вышестоящую КДН, сначала окружную, потом — городскую… Приходит ответ от «вечного» ответственного секретаря городской КДН Котова, что, мол, это не их дело, как там комиссии на местах работают. А зачем вы вообще тогда нужны, тов. Котов? Какой смысл в словах «вышестоящая» или «нижестоящая» в применении к комиссиям по делам несовершеннолетних?

Ваши нижестоящие комиссии пишут в протокол ерунду, приписывают количество членов комиссий, допускают голосование не-членов КДН, врут и приписывают, приписывают и врут. А порядок кто наводить будет? Не всё же прокуратуре разрываться на британский флаг?

Придётся прокуратуре. Районные прокуроры ожидаемо не находят никаких нарушений. Сейчас несколько жалоб дошли уже до городской прокуратуры. Чувствую, если на этом уровне не решат, этой мелкой чушью и приписками придётся заниматься Чайке.

Не знаю, удалось ли передать весь реальный ужас ситуации, но там и правда, ужас. Реальный.

12/09/2017

Угрозы отобрать ребёнка. Мифы и реальность

Антон Жаров, адвокат, руководитель «Команды адвоката Жарова», специалист по семейному и ювенальному праву

Последние недели по каким только поводам не приходилось слышать, что кто-то кому-то угрожал «опекой»: и, мол, ребёнка, отберут, и, мол, лишат родительских прав. Один из самых вопиющих случаев — история с незрячими родителями в Подмосковье, когда юрист (!) роддома или, как там его, перинатального центра, угрожал двум невидящим людям, что их ребёнка отберёт злобная опека, куда юрист непременно «настучит». И настучал.

Опека оказалась незлобной, «сигнал», конечно, проверила, но, ничего не найдя, извинившись, удалилась. И это правильно.

Но что всё-таки делать, если угрожают.

Во-первых, нужно чётко понять, что вообще-то, любой гражданин, не говоря уже о должностных лицах, обязан сообщить в ближайший орган опеки о ребёнке, оставшемся без попечения родителей. А таковым будет являться, в том числе, такой ребёнок, родители которого, хотя и присутствуют рядом, но своими действиями или бездействием, например, создают угрозу его, ребёнка, жизни или здоровью. А также ребёнок считается оставшимся без попечения родителей, если родители в силу, например, болезни, не могут быть его законным представителем, оказывать иное родительское попечение.

То есть, вполне законным будет сообщение в орган опеки о родителях, которые, положим, ушли в запой и не в состоянии заботиться о двухлетнем сыне. Правильным будет сообщение в орган опеки о матери, оказавшейся в реанимации, если ребёнок при этом остаётся один. Это — правильно, и по закону.

Во-вторых, надо также чётко понимать, что все те, кто обязан по долгу службы сообщить в орган опеки о таких вот печальных обстоятельствах (сотрудники полиции, медики, школа…) всё равно сообщат об этом в орган опеки. Они обязаны это сделать — в этом и смысл.  Поскольку только орган опеки может принять решение, как защитить права и интересы ребёнка, пока его родители не в состоянии это делать.

Вывод из этого такой: если кто-то из должностных лиц считает, что надо в опеку сообщить — пусть сообщает. Это не предмет дискуссии, а тем более угроз в отношении родителей или иных законных представителей. Всё просто: считаешь, что ребёнок в опасности — «стучи», звони, хоть сову с депешей посылай, но родителей или опекуна при этом избавь, пожалуйста, от нотаций и угроз. Делай свою работу.

В-третьих. Конечно, орган опеки должен проверить сообщение о том, что ребёнок остался без попечения родителей. И будет это делать. Причём всегда одним и тем же способом — визитом домой в то место, где живёт ребёнок, и составлением акта обследования жилищно-бытовых условий.

Вы можете не открывать дверь, конечно. Но если у сотрудников органа опеки будут какие-то существенные основания полагать, что ребёнка за дверью, например, «разбирают на органы» (так соседке показалось, и она заявление написала), то дверь, скорее всего, придётся открыть. Может, не сразу, может, с полицией, может, с «болгаркой» — тут может быть по-разному.

Сотрудники органа опеки должны быть вежливы, не мешать вам жить, не топать грязными ногами по ковру и уважительно разговаривать с вами и с детьми (они, как правило, хотят поговорить с детьми тоже). Составленный акт орган опеки должен подписать у начальства и в течение трёх дней направить вам по почте (не всегда доходит, и уж если доходит, то точно не вовремя), или выдать вам (надо прийти в орган опеки и попросить заверенную копию). Читайте. Устраивает, что там написано — ну и хорошо, не устраивает — в вашем распоряжении суд (сразу поясню, что дела такого рода очень непростые, самостоятельно идти обжаловать этот акт не рекомендую, пригласите адвоката).

Четвёртое. Лишение родительских прав, отобрание детей — это всё крайне сложные, и с юридической точки зрения, и с человеческой точки зрения, и процедурно — крайне сложные вещи. Чтобы, например, отобрать ребёнка, нужно, кроме серьёзных к тому оснований (а именно: непосредственно, прямо сейчас угрозы жизни и здоровью ребёнка), крайне много телодвижений и бумаг. Нужно будет специальное постановление, которое должен подписать руководитель органа опеки (в постановлении должно быть слово «отобрать» по отношению к ребёнку, указано у кого отобрать), потом, хотя вы этого и н е увидите, будет большая и долгая разборка между опекой и прокуратурой. А потом — за семь дней — опеке нужно будет ухитриться подать в суд иск о лишении родительских прав.

Это непростая последовательность действий. Чтобы пойти по этому пути, у каждого чиновника, участвующего в этом, должна быть уверенность в обоснованности своих действий.

Никакого «плана по отобраниям» не существует, а за каждого выявленного ребёнка, оставшегося без попечения родителей, сотрудникам органа опеки, помимо описанной процессуальной возни, «прилетит» сверху ещё и грозный рык об ухудшении статистики. Поэтому (тут я даже позволю себе слово «увы») отобрания происходят даже намного реже, чем это бы необходимо для защиты прав детей. Опека лучше потянет время, придёт ещё раз или как-то «спустит на тормозах», чем начнёт заниматься этим всем неприятным делом.

Пятое. Чуть-чуть повторюсь, но не будет лишним: сколько ни повторяй, все всё ещё это забывают. У любого органа, у любой организации, рта нет. Оно (учреждение), он (орган), она (организация) не могут выражаться иначе, как письменно, и за подписью руководителя.

Поэтому любые устные высказывания юриста роддома, инспектора опеки, медсестры, учительницы, «общественности» — это колебания воздуха. Пока они не обретают письменную форму, ценность их — ровно та же, что в словах «экспертной группы» соседок-пенсионерок у соседнего подъезда.

Исходя из вышеизложенного:

  1. Пока нет бумаг — перед вами источник «одна баба сказала», а не позиция органа.
  2. Отобрание детей или лишение родительских прав — сложная правовая конструкция, требующая существенных оснований и большого объёма чиновничьей работы. Оно не бывает «просто так» — слишком «дорогое» удовольствие для чиновников.
  3. Если вы читаете эти строки, а ребёнок рядом с вами и накормлен, ни лишение, ни отобрание — не про вас.
  4. Опека обязана проверять любые «сигналы», даже самые идиотские. Открывать ей дверь или нет  — ваше решение. Есть и плюсы, и минусы. Можно советовать только в конкретной ситуации. Акт, составленный органом опеки должен быть вручён вам  в трёхдневный срок (зайдите сами, не ждите почту).
  5. Не рассчитывайте на «самолечение» в подобных делах. Если у вас на пороге (или даже в телефоне) орган опеки – это уже достаточное основание для визита к адвокату.

Надеюсь, стало чуть-чуть понятнее и спокойнее.

Да! И не спускайте хамам, особенно при должностях, их враньё и хамство. Угрозы и брань со стороны человека, обличённого хоть какими мелкими, но полномочиями — основание для жалобы. Письменной! Помните, что органы эти все разговаривать не умеют. Только писать.

11/09/2017

Все каналы связи

Две недели назад компания МТС подкинула нам a lot of  проблем, и несколько дней наш основной телефон +7-495-2270121 молчал. Слава богу, пережили, теперь всё должно быть по-другому.

Заодно проинвентаризировали другие средства связи и кое-что добавили. Например, у нас теперь есть прямой петербуржский номер.

Итак, если вам нужно позвонить в Команду адвоката Жарова, это можно сделать по следующим номерам:

+7-495-227-01-21,  Москва, основной номер центрального офиса

+7-812-429-70-92, Санкт-Петербург, сюда удобно звонить из Петербурга, и по всем делам с Петербургом связанным.

+370-5-214-33-44, Вильнюс, Литва, специальный номер для звонков из Европы, что для звонящих должно быть существенно дешевле, чем звонить на российские номера.

Есть и дополнительные номера. Во-первых, целый пул телефонов с т.н. «донабором», позволяющим звонить в наш офис из многих городов и стран по цене местного звонка.

Для звонков с Мегафона удобно (и иногда дешевле) использовать +7-926-526-3018, а для звонков с МТС +7-985-227-0121 (обратите внимание, что, несмотря на «сотовый» номер, СМС на эти номера не приходят!)

И, в конце концов, если вы соберётесь отправить нам фaкс, то используйте московский номер +7-Ч95-62Ч-2З-27. Электронная почта офиса (НЕ копируйте, а перенаберите этот адрес) — tеаm(a)azh.ru.

На звонки отвечают круглосуточно. Если по какой-то причине в офисе на звонок не ответили, он будет переадресован на мобильный телефон дежурного сотрудника, надо только подождать.

При звонке из нашего офиса, в зависимости от маршрута звонка, может определяться любой из вышеперечисленных номеров.

Растёт и невероятно ширится поддержка семьи. Теперь на случай «одновременной смерти»

Госдума в третьем чтении приняла закон, вносящий изменения в федеральный закон «Об опеке и попечительстве». Нет, там не давно ожидаемые уточнения о приёмной семье, более детальные пояснения об интересах ребёнка или какие-то новации для недееспособных (которых — новаций — недееспособные ждут давно). Нет, там появляется новая возможность для родителей: написать заявление с указанием кандидатуры опекуна на случай их (родителей) одновременной смерти. Наверное, этот законопроект шел под рубрикой «поддержка семьи», я так думаю. Итак, теперь можно написать заявление на случай смерти обоих родителей: назначить опекуном Сидорову Марию Ивановну.

Раньше такая возможность была только у одинокого родителя. Что и логично: если родителей двое, то в случае кончины одного из них — второй-то остаётся. Теперь добавили случай «одновременной смерти» обоих родителей.

То есть, если вы вдвоём собираетесь прыгать с башни Федерация — это для вас. Больше, собственно, не для кого.

Поясняю. Во-первых, случаем «одновременной смерти» этот закон (и только этот, в ГК правила другие) считает кончину «в один день». То есть, если ситуация, что попавшие в ДТП родители скончались по очереди до и после полуночи — норма не работает, а работает только тогда, когда в свидетельствах о смерти — одинаковая дата.

Во-вторых, для оформления такого заявления надо посещать орган опеки или нотариуса. Почему-то законодателю не хватило (за количество знаков им что ли платят?) тех исключений из нотариальных правил, которые уже есть в ГК, и они решили прописать их отдельно, прямо в законе «Об опеке и попечительстве». То есть теперь такие бумаги (про опекуна на случай смерти) можно заверить и у начальника воинской части, и у главврача больницы, у гражданина начальника в местах лишения свободы. Ну, ок. Закон стал толще. А применяться это будет, думаю, один раз в год в масштабах страны. В лучшем случае.

В-третьих, и тут надо быть внимательным, это заявление, конечно, будет органом опеки рассмотрено, но назначение (или не назначение опекуна) остаётся в их власти по-прежнему. И общие требования к кандидатуре опекуна никто не отменял. То есть, заявление-то на случай смерти вы написать, конечно, можете. И орган опеки его, конечно, прочтёт. Но прислушается или нет — зависит от многих причин.

В-четвёртых. Напишите вы заявление подобного плана или не напишите — не будет иметь никакого значения если тот человек, которого вы просите в этом случае назначить опекуном сам не станет бороться за это назначение. Да-да, обивать пороги органа опеки, собирать бумажки, и убеждать, что опекуном он быть может.  Как минимум, надо собрать документы и подать заявление.

В-пятых. Когда в органе опеки появляется информация о том, что какой-то ребёнок остался без попечения родителей над столами чиновников раздаётся тяжёлый вздох: придётся работать. Прежде всего, оформлять тонну бумаг. А потом — ребёнка устраивать в семью (или в детдом, но бумаг будет не меньше). Ладно если это розовощёкий карапуз полутора лет — такого устроить запросто, чуть не очередь будет. А если карапуз уже пошёл в школу, то процесс устройства становится долгим и мучительным. И, конечно, любой орган опеки рад-радёшенек, если на его пороге появится знакомый ребёнку человек, который готов и хочет его забрать домой. А уж есть заявление от родителей или его нет — в этом случае неважно. Кроме того, надо учитывать, что бабушки и дедушки (как правило, спасать внуков приходят именно они) и так «первые в очереди» при установлении опеки, то есть писать на них заявление — бессмысленно, они и так будут призваны.

Но писать такое заявление, если у вас есть какие-то опасения, не пропадёт ли дитё, если с вами чего случится, всё-таки стоит. На мой взгляд, учитывая вышеизложенное, только для того, чтобы орган опеки сразу же знал, кому звонить (поэтому в заявлении пишите не только фамилию, но и координаты), если ребёнок внезапно останется без родителей. Кроме того, заявление стоит написать, если вы полагаете, что друг семьи, например, будет лучшим опекуном, чем родная бабушка (с которой вы можете быть и в ссоре, скажем), и вы не хотели бы, чтобы бабушку назначили опекуном «по умолчанию».

Но гораздо важнее заявления обсудить возможные перспективы с этим самым потенциальным опекуном и заручится его ответственным согласием. От него, от его усилий, всё и зависит что будет с вашим ребёнком, если вы покинете этот мир досрочно. И эту ответственность никакой бумагой не заменишь.

PS: Кстати, совершенно непонятно, что делать, если один из родителей потом раздумает «завещать» заботу о ребёнке тому, кому её отписали раньше… И интересная ситуация возникнет, если оного из родителей лишат родительских прав при наличии заявления, как оно будет работать?  Подобно тому, как сейчас «работает» выезд за границу, если второй родитель против? Но и самое главное: сколько у нас в год случаев, чтобы родители погибли одновременно (скончались одновременно) и при этом хотели бы назначить опекуном не родителей мужа или жены, а кого-то другого? Кратко говоря, опять три страницы закона — ни про кого, неприменимая, ненужная, совершенно факультативная муть.

« Older posts
Поделиться: