Библиотека адвоката Жарова

То, что юрист по семейному и детскому (ювенальному) праву собирал много лет

Tag: дети (page 2 of 11)

Государству на ваших детей наплевать

Вот совершенно наплевать. Ваши дети — ваша забота и ваша ответственность. Может, кстати говоря, и хорошо, что наплевать — меньше лезут, меньше «заразы». Но, тем не менее, в моменты, когда разводишь руками или пожимаешь плечами, хотелось бы, чтобы у государства были инструменты тебе помочь.

Сегодня государству не наплевать только на детей, оставшихся без попечения родителей. Да и то, как не «наплевать»…

«На сироток» достаточно хорошо выделяются деньги, всем же жалко несчастных деточек, лишившихся мамы-папы, поэтому денежки на содержание детских домов, приютов, всякого рода «ЦССВ», как бы это ни расшифровывалось — денежки на это находятся в бюджете даже самого «бюджетного» региона.

Да и отчётность «по сироткам» хорошо выглядит в докладе любого губернатора. Ну, скажем, в прошлом году было n в этом году детей-сирот стало «n–10» — вот вам и «положительная динамика».

Кроме того, сиротская система удобна для финансирования и освоения бюджета: детдома уже стоят, люди уже работают, койки заправлены, в столовой кипит что-то на плите — хуже, чем есть, уже не будет.

А что реально для сирот делается, и сколько на это реально нужно денег — вопрос отдельный. Скажем, какая самая большая проблема у выпускника детского дома?  Даже если оставить за скобками вопрос жилья. Это — неприспособленность к жизни, неспособность отвечать за свои поступки, планировать жизнь, вплоть до мелочей вроде покупки продуктов каждый день или навыка выключать свет в туалете…

Что предлагает для решения этой проблемы государство? Ничего. Потому что всякого рода «постинтернатный патронат» — это не история про помощь подросткам, а история про занятость бывших воспитателей детских домов. Те просто «водят за руку» бывших детдомовцев до 23-летнего возраста, а затем также отпускают в общий мир. Такими же, неподготовленными, только уже совсем взрослыми (на бумаге).

Ну да бог с ним, с «сиротками». А что предлагает государство детям «обычным», семейным?

Детский сад? Ну, в пределах МКАД, можно сказать, что да. Школу? Детскую поликлинику, опять же, в пределах МКАД? Ну, да. Но эти все «достижения» не позволяют ими хвастаться. Ну, это как если бы вы хвастались, что у вас дома есть электричество. Ау,  XXI век на дворе. И школа, и детсад, и детская медицина — базовые вещи не только для Европы, но уже и для Африки.

А что ещё? Кружки? Дополнительное образование? Занятость детей во внешкольное время, позволяющая родителям работать? Всё это есть, если есть деньги. Если денег нет — организация этого процесса без активнейшего и непосредственного участия родителей — невозможна. Ну, кто и как вашего ребёнка банально сопроводит с «кружка по фото» на «кружок по рисованию»?

Но и тут выжить можно, если перераспределить ресурсы и вместо питания родителей нанять няню ребёнку. Тяжело, конечно (первые пять лет), но некоторые выживают.

А вот что делать, если мать троих детей (тьфу три раза!) ломает ногу? Папа троих детей, если он не портфельный инвестор, должен пахать как папа Карло, чтобы в семье по вечерам был ужин, а утром — завтрак. Значит, уйти с работы и возить одной рукой жену на перевязки, а другой рукой — троих детей, он не сможет.

Что в таком случае предлагает государство? Ровно одно — сдать детей в детский дом. (Вариант «повеситься» не будем рассматривать, хотя он первым приходит в голову).

Семья, столкнувшаяся с самыми несложными бытовыми проблемами (прорвало батарею в детской комнате, заболели сразу оба ребёнка и мама, папа потерял работу и не устроился тут же на новую…) сразу оказывается в ситуации катастрофы. Что в ответ предлагает государство? Кто-нибудь в принципе «отыгрывал» такие ситуации? Кто-то во властных структурах задумывался, что именно делать в такой ситуации?

Ответ, разумеется, нет.

Но даже если у вас всё в порядке с ногами и руками, но вы с мужем просто работаете (5/2, 9—18), у вас нет никакого шанса, что вы сможете без посторонней помощи вырастить даже одного ребёнка. Например, чтобы устроить его в детский сад, надо «пройти врачей». Чтобы их пройти, вы неизбежно должны отпрашиваться с работы. И не один раз. И никакого шанса рассчитать, сколько времени будет на это затрачено.

Потому что невозможно записаться сразу, на один день, на одно время ко всем нужным врачам, вы обречены или на часовые очереди, или на непредсказуемое количество визитов… Ну, одного, положим, ребёнка, вы ещё как-то «пройдёте», «отдиспансеризуете», а теперь чуть усложним задачу: детей пятеро.

Какие бы пляски с бубнами вы не устраивали, больше двух «талонов» вы не получите. Никак. А это значит, что всю предыдущую беготню надо возвести в квадрат или в куб.

На решение данного вопроса от государства не требуется особого финансирования, не нужно каких-то дополнительных чрезвычайных усилий — нужно только сесть и подумать: как семье в этой ситуации надо поступать? Какие процессы нужно упростить (или отменить к чёрту)?

Но этого не делается… Потому, что родительские дети вообще никому, сразу же после родов, не интересны.

Родили? В статистику демографического роста попали? «Плюсик» в карму губернатору заработали? Спасибо, вы свободны.

Но и это ещё не самое интересное.

А теперь попробуйте… развестись. Такое случается: люди женятся, люди расстаются. И что в этот момент государство делает с детьми? Ничего.

Считается, что спор между родителями о детях — лично родительское дело. И государство тут никак вмешиваться не будет. Прекрасно. Прекрасно?

Дано: папа взял Машу за левую руку, мама — за правую ногу. Спрашивается: успеют ли они договориться до того, как Машу разорвёт?

Никто в существующей в России системе координат не отвечает в этот момент за благополучие ребёнка. Орган опеки, который у нас заменяет собой, наверное, с десяток институций, работающих в этих сфере на Западе, ничего в этой ситуации делать не будет: никого ж не убили, все живы? Ну и ок. Дадут какое-то «заключение» в суд, вроде «дети — с мамой» — и всё.

И начинается «перетягивание каната»: ослеплённые конфликтом родители, тащат ребёнка в разные стороны, раздирая на кусочки… Мать кричит, что этот «злостный алиментщик» ребёнка «не получит», папа вторит эхом про меркантильную (censored) и грозит, что отберёт ребёнка совсем и навсегда… И только ребёнок, впервые в своей жизни оказавшийся в такой ситуации, всё ждёт и ждёт, когда же услышат его.

Но никто не слышит.

В любом конфликте родителей государство (прежде, всего орган опеки) занимает позицию одного из родителей. Под традиционные мантры про «интересы ребёнка» выносятся решения, фактически убивающие контакт ребёнка с одним из родителей.

О ребёнке и его праве иметь обоих родителей — никто не собирается думать.

Нет никакого механизма, позволяющего как-то удовлетворить потребности ребёнка в общении (как минимум!) с обоими родителями, в случае, если между родителями конфликт.

В сущности, единственное, что остаётся родителям — решать эту проблему (если позволяют финансы) самостоятельно. Приглашать адвоката, посредника, психолога, да хоть кого — лишь бы обеспечить права ребёнка.

Но вся эта история работает только тогда, когда оба родителя хотя бы понимают необходимость сохранения ребёнку обоих родителей. Когда они понимают, что ребёнок — субъект в данных отношениях, у него есть и мнение, и — внимание, удивитесь! — отдельные от родителей права, в том числе право как-то донести свою позицию до судьи. Но чаще всего такого рода конфликт всё-таки заканчивается битвой, полем брани, усеянном трупами возможных договорённостей…

Казалось бы, что проще: сделай институт представительства детей в судебном процессе. Ничего нового: ребёнку назначается отдельный адвокат, который разговаривает с родителями и другими участниками процесса как представитель ребёнка. Разумеется, таких специалистов надо готовить, но — не боги горшки обжигают, ничего сложного тут нет.

Орган опеки должен, в конце концов, перестать быть многоголовым чудищем: и заключение-то по делу они дают, и с ребёнком-то они беседуют, и жизненные условия семьи они обследуют, и жнец, и дудец и … конец.

Не может один и тот же чиновник быть и беспристрастным исследователем, и горячим защитником ребёнка, и ещё права родителей учитывать (чем, в основном, и занимается).

Эй, государство! Не пора ли сделать что-нибудь реальное?

Дать приёмному ребёнку отдельного социального работника, который будет вести этого конкретного ребёнка, обеспечивая ему те вещи, которые не может обеспечить опекун (например, встречи с кровными родственниками)?

Предусмотреть самую простую услугу для многодетной (да и не обязательно многодетной) семьи — государственного беби-ситтера, хотя бы на несколько часов в год?

Назначить в суде адвоката — представителя несовершеннолетнего ребёнка в процессе спора о его возможности видеть отца и мать?

Перестать придумывать структуры и правила, и хоть раз задуматься — а как живой, обычный человек может этот квест пройти в реальности?

Тайны мочи восьмиклассников становятся явью

Любят у нас всё добровольно-принудительное. Я уж не говорю про добровольно-принудительное «психологическое тестирование» для кандидатов в опекуны и усыновители, но детей-то можно было оставить в покое.

В России началась очередная волна «добровольных тестирований» старших школьников и учащихся колледжей на наркотики. В этом году начинают тестировать уже восьмиклассников

Что тут можно сказать. Дети до 15 лет для такого «тестирования» должны получить обязательно письменное согласие родителей. Во всех остальных случаях это — незаконно. Как незаконно и ВРАТЬ тем учащимся, кто достиг 15 лет, что непрохождение этого «добровольного» тестирования будет иметь какие-то последствия.

Почему это тестирование — вред, а не благо? Всегда же раздаётся миллионы голосов, что, мол, пусть проверят, и «уберегут» моего ребёнка или, скажем, выявят гада-одноклассника, потребляющего чего-то там нехорошее.

Всё не так. Если вы хотите проверить своего ребёнка «на наркотики» — купите наборчик для теста, он продаётся свободно, и проведите тест. В крайнем случае, сходите с подростком в «наркологичку», пописайте в баночку… Результаты теста вас могут не обрадовать, и вам, может быть, придётся включать на всю мощь свои родительские права, но поставить или нет вашего ребёнка «на учёт» и начать «помогать» ему со стороны государства — это будет целиком ваше решение. Никто никогда не откажет поставить вашего парня или девушку на учёт в наркологию, поверьте мне.

В случае, если анализы сдаются гуртом, толпой, стадом, гамбузом, ситуация совсем иная.

Во-первых, результаты вашего ребёнка будут сразу же известны правоохранительным органам. И это знание, разумеется, будет сразу же реализовано: ребёнка будут допрашивать (кто, где, с кем, как, что…), вынуждая давать если не «признательные», то какие-то нужные этим органам показания.

Во-вторых, разумеется, вся эта информация «протечёт» в школу, колледж, об этом будут знать, уверяю вас, все одноклассники и, конечно, их родители. Разумеется — поставьте себя на их место! — вся школа сразу же станет эту «чёрную овцу» изгонять…

В-третьих. Тут у спортсменов-то мочу ухитряются подменять и путать, да и тесты — не те, что в ВАДА. Ложноположительный тест, разумеется, никто не будет надлежащим образом проверять — последствия наступят сразу, как какая-нибудь там полоска начнёт менять какой-то там цвет.

В-четвёртых. Вы сильно доверяете неизвестным вам людям, проводящим этот тест? Кто их нанимал? Кто ими командует? Какая у них, в целом, цель? Разумеется, если нигде и никого они не «выявят», то через некоторое время от закупки их услуг и материалов откажутся. А стоит это (наши налоги!) недёшево. Поэтому, находить будут, что, при существующей валидности экспресс-тестов, дело несложное.

Иными словами, отправляя ребёнка на коллективный тест на наркотики вы ставите его в очередь за раздачей проблем: кто какой «фант» вытянет из шляпы.

Как показывают подобные тестирования прошлых лет, зачастую, отказ ребёнка от этого добровольного теста вызывает чуть ли не истерику у учителей и даже одноклассников. Справится с этой ситуацией подростку бывает непросто. Тут должны подключаться родители и достаточно жёстко заявить: нет, никакие биологические жидкости моего ребёнка пределов тела не покинут!

Подобный тест унизителен для ребёнка, и многие из них, просто в силу возраста, не в состоянии сформулировать, что именно «не так», но чувство унижения подросток переживает очень остро, даже не формулируя. Поэтому, ваша ответственность как родителя — помочь ребёнку, защитить его достоинство.

В конце концов, даже те ученики, про которых чётко известно, что да, пробовали, или даже регулярно потребляют — тест проходят. Кто там знает, кто в баночку писал? Не Родченков, чай, исследует. А кто не такой затейник, просто проводит этот праздничный день теста вне стен учебного заведения. Не обязательно воевать, можно просто уклониться. От этого, простите, ДОБРОВОЛЬНОГО теста.

Взыскать алименты с хронически неработающего должника

В общем случае, взыскать алименты — одно из самых простых дел на свете. Достаточно подать заявление о выдаче судебного приказа и через 5 дней его получить. В нём будет написано, что папа детей, вне зависимости от того, состоял/состоит он в браке с мамой ребёнка или нет, должен платить 25% алиментов на содержание ребёнка.

Бывают разные «детали» вроде алиментов, взыскиваемых с мамы ребёнка в пользу отца (я и такое видал), или того, что на двоих детей надо платить 33%, а на троих или больше — 50% от доходов.

Вот тут и начинаются сложности — 50 (25, 33..,) процентов от доходов. А если доходов нет?

Большинство взыскателей (вчаще, конечно, взыскательниц) относит судебный приказ в службу судебных приставов, и честно ждёт, когда на указанный ими счёт в Сбербанке начнут падать миллионы от папаши.

Не тут-то было. Если плательщик алиментов не имеет дохода (белого, пушистого, доступного в базе данных и для понимания судебного пристава-исполнителя), то всё, что будет причитаться взыскателю алиментов — мёртвого осла уши, т.е. 25% от средней заработной платы в стране. Сегодня это что-то в районе 9000 рублей.

А папа ребёнка, тем временем, ездит на «Лексусе», покупает дорогие вещи и себе, и той, что с ним рядом ныне, а на ребёнка тратит жалкие гроши. Картина известная… Что делать?

Семейный кодекс позволяет взыскивать алименты не только в процентном отношении от заработка («белого»), но и в твёрдой денежной сумме. Причём, если  «проценты» жёстко установлены законодательством — 25-33-50 — то твёрдая сумма определяется судом, исходя из необходимости предоставить ребёнку тот же уровень обеспеченности, который был до того, как одному родителю пришлось требовать деньги на ребенка у второго.

Из этого мы делаем следующие выводы:

Во-первых, на алименты надо подавать как можно раньше, желательно сразу же, как деньги на ребёнка в нужном объёме перестали поступать. Это позволит с большей лёгкостью доказать, какой именно уровень обеспеченности был у ребёнка до прекращения участия второго родителя в его содержании.

Во-вторых, нужно сразу же подавать на установление алиментов в твёрдой сумме, если у ответчика доход меняющийся, непостоянный, в валюте или попросту «официальный» доход отсутствует.

Если же печальная весть о безработице вашего должника настигла вас уже в рамках исполнительного производства — не стесняться тут же подать на изменение порядка взыскания алиментов (с процентов — на твёрдую сумму).

Дела об алиментах рассматриваются достаточно быстро и не представляют из себя особой сложности. Мировой судья рассматривает такие дела в течение месяца и, как правило, успевает это сделать в пределах этого срока.  Поэтому все ваши отговорки про «завтра» и «потом» — только отговорки.

В конце концов, алименты — не ваши деньги, а деньги ребёнка. Не забывайте, пожалуйста, об этом.

Подопечный и наследство: вступать нельзя отказаться

Антон Жаров, адвокат, специалист по семейному и ювенальному (детскому) праву, руководитель «Команды адвоката Жарова»

Вступление в наследство, доставшееся подопечному ребёнку, — распространённая головная боль опекуна или попечителя. С одной стороны, одна четвёртая квартиры в посёлке Заречное, куда ходит раз в день автобус из райцентра, — не факт, что нужное приобретение, с другой, кто же будет отказываться от квартиры, скажем, в областном центре? Во всяком случае, принятие (или непринятие) наследства — предмет обсуждения между опекуном и органом опеки, а если подопечному уже есть 14 лет — то и с ним.

Во-первых, надо понимать, что автоматической обязанности принимать наследство не возникает ни у опекуна, ни у попечителя.

Принятие наследства — это сделка. Пусть односторонняя, но сделка. Это значит, что к данному действию должны применяться все установленные законом правила, предусмотренные для сделок подопечного.  Наряду с этим, в статье 37 ГК РФ не содержится такого вида сделок, как «принятие наследства», не подходит принятие наследства под остальные, поименованные общим образом, виды сделок. То есть, само по себе принятие наследства (в отличие, например, от продажи недвижимости) происходит без обязательного предварительного согласия органа опеки и попечительства.

При этом надо обратить внимание, что принятие наследства — это действие. А непринятие наследства (то есть, несовершение каких-то действий, направленных на его принятие) — не действие. Поэтому, строго говоря, если вы, получив информацию о кончине, например, матери подопечного и открывшемся наследстве, ничего не предпринимаете — вы ничего не нарушаете.

Существует мнение, что орган опеки может обязать вас принять наследство, выдав обязательное для исполнения указание о распоряжении имуществом подопечного (часть 2 ст. 19 ФЗ «Об опеке и попечительстве»). Такое указание обязательно должно быть письменным и, соответственно, подписанным руководителем органа опеки и попечительства. Всякого рода «беседы» в зачёт не идут ни в каком случае. Однако, надо учесть, что орган опеки имеет право давать указания о распоряжении именно имуществом подопечного. Но до вступления в наследство это имущество не может считаться принадлежащим наследнику.

Иными словами, заставить вас принять наследство административно-командным образом нельзя.

На мой взгляд, если опекун не подаёт заявление о принятии наследства, единственное, что может сделать орган опеки, — обратиться в суд с иском о признании права собственности подопечного в порядке наследования.

Второе. Если ребёнку уже 14 лет, надо учитывать, что все сделки, включая и сделку по принятию наследства, совершает он сам, а попечитель (и в ряде случаев, орган опеки) лишь даёт разрешение на эту сделку. Поэтому, если подросток по каким-либо причинам не хочет принимать наследство, заставить его нельзя. Ему просто НЕ надо ставить подпись.

Третье. Не всегда принятие наследства — сделка к выгоде подопечного, и значит, не всегда опекун вправе принимать его (а попечитель — давать согласие на его принятие).

Само по себе принятие наследства— это не только заявление о том, что наследник готов принять какое-то имущество, но и подпись о том, что наследник принимает на себя долги наследодателя, и, в некоторых случаях такое возможно, иные обязательства, связанные с наследством. Далеко не всегда овчинка стоит выделки.

Приведу пример. В райцентре Ярославской области открылось наследство после умершей К. Наследниками оказались её мать и двое несовершеннолетних детей. В наследственную массу включена 1/6 двухкомнатной квартиры. Таким образом, в наследство одному из детей, находящихся под опекой, достанется 1/18 доля провинциальной «двушки». При этом долги матери по кредитам и часть долгов за квартплату составляют более миллиона  рублей, что превышает не только стоимость доли, но и стоимость квартиры целиком. При таких обстоятельствах мы рекомендовали опекуну воздержаться от принятия наследства, несмотря на активное давление органа опеки.

Таким образом, при принятии наследства подопечному придётся погасить часть долгов наследодателя. В пределах стоимости полученного наследства, конечно, но откуда он возьмёт эти несколько сотен тысяч рублей? Из кармана опекуна? Из собственных средств, выделяемых на его содержание? Зачем? Разумеется, проще вовсе не принимать наследство.

Опекун вправе совершать лишь такие сделки, которые ведут к выгоде подопечного. Принять в наследство неликвидный кусок квартиры, обременённый долгами и расположенный вдали от места жительства подопечного, — разве это к выгоде? Ведь такое имущество придётся содержать, и средства на это будут взяты у самого подопечного, во всяком случае, это не расходы опекуна.

Ещё один важный момент. Вступив в права наследства на какое-либо жильё, ваш подопечный неизбежно столкнётся с проблемой получения жилья по достижении 18 лет. Первое, что ему предложат чиновники, это вселяться в ту «долю», которую он так опрометчиво получил, будучи, например, семилетним. И, в лучшем случае, удастся доказать, что проживание на этой «доле» невозможно, а в худшем, ребёнок потеряет право на получение жилья от государства.  Разумеется, этот аргумент никак не будет воспринят органом опеки при принятии наследства, но к совершеннолетию это может действительно стать проблемой.

Таким образом, если у вашего подопечного внезапно появился наследодатель, не торопитесь вступать в наследство. Необходимо оценить, насколько эта сделка направлена к выгоде подопечного (с учётом всех факторов) и лишь затем решить: принять наследство или воздержаться от этого. Орган опеки не может «заставить» опекуна принимать наследство, а может лишь сам обратиться в суд с требованием о признании права собственности за подопечным. А подросток старше 14 лет вправе сам решать, принимать наследство или нет.

06/02/2018

Три истории про доверие

Адвокат, конечно, «нанятая совесть» и всё такое, но всё-таки адвокатский цех не терпит откровенного вранья. И в каждом адвокате (во всяком случае, во мне — точно) «умирают» все истории доверителей, и никто не сможет получить никакой информации о клиенте у адвоката. Даже о том, что какой-то имярек к адвокату в принципе обращался.

Но, с другой стороны, моя адвокатская профессия обязывает доносить до судьи позицию клиента так, как излагает её он сам, не вдаваясь в подробности, и в вопрос, верю ли я сам в то, что он рассказывает. Верю. Иначе не был бы адвокатом. И никогда не проверяю, не имею даже права на это. Всё, что сказал клиент — передаю полностью. Даже если это может оказаться ложью от начала до конца. Это — право клиента, а я — лишь механизм для донесения его позиции до суда. Честного донесения.

Другое дело, что во всём остальном, адвокат — кристально честная профессия. Если я что-то пообещал — будет сделано, в какую бы лепёшку не пришлось бы разбиться мне и моей команде. Если я в суде говорю, что я НЕ подавал какой-то документ: можно быть уверенным, что НЕ подавал. Или если я даю какую-то другую информацию про себя, про законодательство, про слова других участников процесса — невозможно враньё. Физически невозможно.

И судья — профессия честная. Ни один судья, как мне кажется, не должен опускаться до вранья. Вот не должен — и всё. Ругаться, кричать, быть недовольным, даже неправомерно отвергать наши выверенные ходатайства — это может. А вот лгать — нет. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Не в мантии. Не в суде.

Мировой судья  N-ского судебного участка. Вечер пятницы. Мой помощник — в дверях служебного помещения, он приехал получить решение, которое, если говорить строго, должно быть отписано ещё в понедельник (на пятый день после рассмотрения дела, рассмотренного в предыдущий вторник). Но в пятницу оно не отписано тоже… Сроки, говорит мой помощник, горят, мы не успеем подать жалобу… (Это было в те времена, когда решение вступало в силу через 10 дней после провозглашения).

— Ничего страшного, — говорит мировой судья, — я честно напишу, что решение изготовлено в следующий понедельник, и у вас будет 10 дней на жалобу. Не волнуйтесь. Я вам обещаю.

В понедельник по телефону говорят, что нет, ещё не готово. Во вторник… В следующий четверг (!) выдаётся решение на котором указано, что оно изготовлено… в тот же день, как и было вынесено — позапрошлый вторник. И, кроме того, стоит отметка: «Вступило в силу».

— Как же так, вы же обещали? — Ничего я вам не обещал, сроки на жалобу прошли!

И с чувством собственного достоинства удаляется…. Конечно, мы хитрые. Конечно, в ту же пятницу, как нам отказали в решении мы подали (по почте) так называемую «краткую жалобу», и, конечно, мировой судья её получит, и ему придётся её подшить к делу и отправить в районный суд. Но это уже совсем другая история…

А этот мировой судья ещё год, наверное, отводил глаза при встрече, а потом пропал. Написал заявление и вышел, слава богу, в отставку…

…А это было ещё в те времена, когда номер года начинался с 19… В Лефортовском районном суде (тогда, если мне память не изменяет, ещё не районном, а «межмуниципальном народном») на работу вышла новая судья… Дело было ерундовое и, к сожалению, проигрышное для моего доверителя, проигрышное с хорошей долей вероятности, но человек уж очень просил, и тот человек, который просил за него — тоже просил, и, в общем, мы пошли искать шанс на миллион.

Самое удивительное — я его нашёл. Внимательно разглядывая дело уже после состоявшегося решения я обнаружил, что уточнённое исковое заявление, в рамках которого и было принято решение, подписано не лично истцом, а его представителем. Лезу проверять полномочия представителя, а их — нет. Читаю внимательно протокол, так и есть: представитель был в заседании только по устному заявлению истца, никакой письменной доверенности ни в деле нет, и вообще не выдавалось. Иск (без уточнений, привлекавших к делу моего доверителя) был подписан другим представителем, и доверенность у этого представителя была.

Таким образом, лицо, подписавшее иск, не имело полномочий это делать. То есть, решение суда подлежит отмене, а дело — прекращению (ну, или отказу в иске, поскольку в кассации ничего уже не изменить), либо дело направят на новое рассмотрение, и кто его знает, чем оно закончится…

Я (каюсь, никогда больше этой ошибки не повторял), радостно пишу об этой проблеме подробно прямо в кассационной жалобе. Мол, дело рассмотрено по иску негодного лица, отменить и всё такое. Перед тем как подать, ещё раз фотографирую всё дело, внимательно просматриваю от корки до корки: ну да, судья «лопухнулась», бывает.

И сдаю жалобу в районный суд.

С открытым сердцем и поднятым забралом иду, спустя месяцы, в заседание кассационной инстанции. А там меня огорашивают: извините, говорят, Антон Алексеевич, но на обороте листа с уточнённым исковым заявлением (на лицевой стороне места уже не было) истец написал свою фамилию и подпись. Всё, мол, в порядке, подписано заявление…

То есть, судья в районном суде вызвала истца, сунула ему под нос дело, и сказала дописать фамилию и поставить подпись. Несмотря на то, что по-честному, она этот процесс «проиграла».

Решение (по сути правильное, хотя и не в нашу пользу) устояло. А я, видя эту судью в следующий десятилетиях, всегда прямо смотрю в её (тут должно бы быть слово «бесстыжие», но  я воздержусь) глаза. И она их всё время отводит.

А вот — совсем свежее. Учебное заведение в престижном районе. Элита, будущее страны, свежий ремонт и учителя — все как на подбор Мэри Поппинс.

Директор школы с которой мы ведём разговор о проблемах одного ученика: того за какой-то проступок отчислили. Ну, вы знаете эти школьные проступки… Слово за слово, привожу (как на аркане) директора к мысли, что решение об отчислении, может и правильное эмоционально и педагогически, ни в какие ворота не лезет с юридической точки зрения.

— Ну, что вы хотите? Я же не могу отменить свой приказ?!

— Нет, Ольга Марьяновна (имена, конечно, изменены), не можете. Тогда дайте нам «дорожную карту», как действовать, чтобы ребёнок всё-таки вернулся в школу?

— Восстановить я его не могу!

— Тогда, я знаю, у вас идёт донабор, может быть он может поступить ещё раз?

— Да, я ему запретить не могу, пусть сдаёт тесты, я с ним переговорю, и может быть, он снова будет принят. Конечно,  я ничего не обещаю…

— Но мы можем рассчитывать, что тесты у него будут приняты честно?

— Да, конечно! —И взгляд праведного негодования!

На том и расстаёмся.

Родители звонят записать чадо на тесты. Им говорят, узнав фамилию: не ранее 15 декабря.

А почему, собственно, не ранее 15 декабря, если эти тесты проводятся каждую пятницу для всех желающих, поскольку в школе большой недобор? Звоним мы, наши голоса не знают, записываем «Машу Иванову» в тот же класс. Да, пожалуйста, говорят, приходите в ближайшую пятницу, без проблем. Родитель ещё раз перезванивает Ольге Марьяновне: «Нет-нет, у нас всё занято, мы можем только после 15 декабря».

Ольга Марьяновна нам соврала. С благородным металлом в голосе, эта чудо-женщина, убеждавшая нас в своих принципах, в своей неприступной гордой честности («как я могу предать свои принципы?», «что будет думать ребёнок, если правила не будут соблюдаться честно для всех?»), этот оплот педагогической правильности, мелко соврала, и пытается «под столом» подстроить так, чтобы парень, который мечтает вернутся в школу, которую он полюбил, к друзьям, которые просили всей параллелью (!) его оставить в школе,  так в школу и не попал.

Морали не будет.

Но, конечно, гораздо меньше ограничений у тебя, как адвоката, когда ты работаешь вот с таким вот «контингентом».

Кто не спрятался — я не виноват.

Older posts Newer posts