Библиотека адвоката Жарова

То, что юрист по семейному и детскому (ювенальному) праву собирал много лет

Category: Всем вообще (page 1 of 4)

А вы кто, собственно, такие?

Верховный суд России вынужден был разбираться с делом гражданки N из Хабаровского края. Дело — ерунда, какие-то там алименты, взысканные с отца ребёнка нашей гражданки.

Разумеется, как и многие алиментщики, должник аккуратностью не отличался, стремления погасить долги и жить спокойно не проявлял, и к совершеннолетию ребёнка накопил определённую  задолженность.

Как только деточке стукнуло 18, судебный пристав — радостно — прекратил взыскание алиментов и вернул нашей гражданке исполнительный лист со словами, мол, ребёночек подрос, и теперь должен уже сам с папаши деньги клянчить.

Верховный суд, конечно, поправил пристава: достижение совершеннолетия ребёнком никак не меняет то, что было до этого совершеннолетия, и, значит, папаше по алиментам всё-таки придётся рассчитываться именно с матерью ребёнка. И никуда долг по ним не денется с наступлением совершеннолетия: это вам не тыква, да и мы не на празднике…

Интересно в этой истории не то, что пристав, очевидно, ошибся, а то, что подобные ошибки совершает уже не первое поколение приставов.

Каждый вновь приходящий на эту службу сотрудник внезапно обнаруживает себя не только сильно уполномоченным, но и сильно умным. Недостаточно исполнительного листа, недостаточно того, что в нём написано, надо ещё сесть и «подумать». И «логично» прийти к выводу: если алименты на несовершеннолетнего ребёнка, то при его совершеннолетии алименты… сгорают? Ну, как-то так.

Понятно, что логика эта ущербная, что много-много раз суды разных уровней уже поправляли сотни и тысячи постановлений, прекращавших взыскание в момент восемнадцатилетия ребёнка. Непонятно только, почему эта ошибка должна повторяться из поколения в поколение, из раза в раз…

Вот кто ты, судебный пристав-исполнитель? Должностное лицо, которое должно взять в руки исполнительный лист, внимательно его прочитать — и сделать, как в нём написано. Ни больше, ни меньше.

Не твой уровень ответственности решать: правильно, неправильно, справедливо ли, логично ли, и так далее. Это всё решалось в суде специальными людьми в мантии. Твоё дело, должностное ты лицо в погонах, тупо (я настаиваю на термине!) исполнить то, что написано. Зачем же ты думать начинаешь? Кто тебе позволил принимать решения?

Или, скажем, органы опеки Москвы, практически в полном составе, устроили очередной забег по граблям под названием «место жительства гражданина». Сто пятьсот лет назад, при незабвенном Юрии Михайловиче Лужкове, московские чиновники уже открывали забег под лозунгом «Москва только для тех, кто в ней «прописан». В прошлый раз сотни граждан добежали до Верховного суда, и десятки — до Конституционного. Что сказали суды? Что наличие или отсутствие «прописки» (она же — регистрация по месту жительства) не может служить основанием для ограничения прав, наложения обязанностей или условием реализации прав гражданина, предусмотренного законом.

Скандал был громкий, все, кто постарше помнят: место жительства гражданина — статья 20 Гражданского кодекса Российской Федерации — это место, где гражданин постоянно или преимущественно проживает.

Но нет, руководство Департамента труда и социальной защиты населения города Москвы, обязывает несчастных сотрудниц органов опеки столицы отказывать многочисленным гражданам во всём, чём угодно, основываясь на том простом факте, что у того или иного гражданина нет «прописки» в Москве.

Причём граждане могут быть и сиротами трёх лет от роду, и детьми-инвалидами, и многодетными матерями, и вообще — кем угодно. «Нерезиновая» столица шлёт всех без разбору «по прописке», отказывая и опекунам, прожившим десяток лет в Москве, в выдаче заключения, и детям, которых москвичи приняли под опеку из других субъектов федерации, и даже тем, кто хочет ребёнка усыновить в Москве, но у ребёнка нет московской «прописки».

Федеральные структуры устали уже повторять, что такие действия незаконны, но суды полны исками к Департаменту и московскому правительству из-за такой вот политики.

Расчёт, конечно, циничен: не все 100% пойдут в суд, а мы сэкономим.

Кто вы вообще такие, чтобы плевать на закон? Откуда вы все повылезли такие? Почему предыдущий холивар никак не отразился на существующем порядке вещей? Почему эта вытащенная из нафталина винтажная «находка» кажется кому-то умной и адекватной? Ну, ведь проходили уже не раз?

Или, скажем, школа… Приходит к классному руководителю отец ребёнка и говорит: а расскажите, пожалуйста, как там мой Васенька учится, да и где он тут, можно ли его позвать? Нет, говорит ему школа: ни позвать нельзя, ни про то, как учится не расскажем. Отчего же? Родительских прав родитель не лишён, спрашивает про своего ребёнка, не про чужого, отчего ж вы так скрытничаете?

А потому что мама ребёнка «написала заявление», что, мол, есть решение суда, по которому отец общается с ребёнком по субботам… и так далее.

Простите, школа, а вы кто такие? Ваша деятельность в чём заключается? Образование? Ну, и вперёд. Почему вы, классный, простите, руководитель, определяете, общаться ли отцу с ребёнком или нет, давать отцу информацию о ребёнке или нет? Почему вы позволяете себе трактовать решение суда, например?

Вы кто такие? Откуда в вас смелость принимать такие решения?

Учитель? Учи! Про остальное — не твоя епархия, молчи.

А в больнице врачи — это кто? Ну да, лекаря, инженеры человеческих тел. Молодцы!

Гражданка Б. (да-да, плохая мать, плохая…) потеряла ребёнка на прогулке в «Комломенском». Толпы народу, всё интересно, ярмарка мёда и всё такое. Ну, потерялся ребёночек, бывает.

Бдительные граждане, спасибо им большое, притащили упирающуюся Галю в домик охранников, те позвали полицейского и, пока мама бегала и звонила, к вечеру пятилетняя девочка оказалась в… инфекционной больнице. Там и нашла Галю мама.

 

Отвлекаясь на минуту: пусть ребёнок выучит ваш номер телефона как стихотворение — сэкономит массу нервных клеток родителю.

 

Заплаканная мама рассчитывала, что хоть в полночь, но попадёт с ребёнком домой…

Нет, отвечали ей из-за бронированной двери, Галя побудет у нас, пока вы не принесёте из полиции и из опеки бумагу, что её, Галю, можно вам отдать. Ну я же мать! — рыдала мама. Но никого это не впечатляло.

Ну и что, что пятница вечер, а опека — это только понедельник и середина дня. Ну и что, что инспектор ИДН, который составлял акт безнадзорного ребёнка (из Коломенского) был «на сутках», а теперь у неё два выходных «и никто, кроме неё»… Ну и что!

Да ничего, медики! Ваше дело — лечить. Не ваше дело заниматься ограничением свободы даже маленьких девочек.

Что сделала мама? Она позвала папу. Тот, хотя и был с мамой в разводе, и вообще ехал из другого города, приехал, снёс джипом шлагбаум в больнице, потом как-то открыл дверь отделения (силой, силой), и мама с дочкой воссоединились.

Но вопросы остались: по какому такому праву любой, надевший белый халат, вдруг получает над нами какую-то власть? Кто уполномочил этих людей решать, будет ли Галя спать дома или «останется до понедельника»?

Почему вместо лечения (а Галя вообще была здорова, только здорово напугана) эти люди тратили часы на то, чтобы ругаться с Галиной мамой?

Каждый раз в подобных ситуациях хочется спросить: кто ты такой? А почему ты мне не нравишься — я расскажу тебе сам…

А всё почему?

Потому, что отменили дуэли. Никто, чёрт подери, не несёт никакой ответственности за то, что он там решает. Никто не видит ситуацию задержания ребёнка в школе или в больнице — как лишение свободы. Никто не считает нарушение родительских прав чем-то значительным.

Никто даже не оплатит несчастной маме (московскому опекуну, отцу, взыскателю…) даже расходы на адвоката, чтобы как-то восстановить нарушенные этим неумным поведением «официальных лиц» права.

Постепенность — наше всё

Сначала мы научили почти всех граждан требовать письменных ответов от разных органов на их требования. Теперь — следующий шаг.

Чтобы получить письменный ответ — нужно подать письменный запрос, заявление, обращение, жалобу, воззвание, предложение, декларацию, меморандум или хотя бы коммюнике. Письменно!

Казалось бы, очевидная история: будешь кричать — получишь в ответ тоже колебания воздуха, хочешь что-то материальное — ну, хотя бы плюнь туда!

Ни у какого, даже самого прекрасного, государственного органа нету ни ушей, ни рта. Оно с нами может общаться только письменно. Читать и писать, и больше ничего.

Поэтому, дорогие мои: хотите чтобы вам что-то ответили письменно, пишите сами.

Обращается гражданин О. с гражданкой О-вой  в орган опеки и говорит: оформите мне приёмную семью, пожалуйста! А с платформы говорят: это город, Ленинград. В смысле, нет, не будет вам никакой приёмной семьи. А дайте, говорит гражданин О., мне письменный отказ! Не дадут. И будут правы. Нет письменного заявления — нет письменного ответа. И жаловаться потом не на что!

Или, скажем, гражданка Ж. приходит в  Управу московского района П. и требует, чтобы ей немедленно починили крышу. Ну, не совсем ей, а в её доме, но не суть. Гражданка Ж. пришла подготовленная, в её руках — письменное заявление. Заявление у гражданки принимают и… Ничего не происходит ближайшие 30 дней. Потому, что у каждой бумаги существует срок рассмотрения. И, как бы мы ни старались, заставить какой-нибудь орган ответить ранее, чем предусмотренные, чаще всего, 30 дней (а не прямо сейчас) — мы не можем.

А вот семья Д-вых, которая хочет, чтобы им выдали направление на посещение розовощёкого парня 2,5 лет по имени Дима, который находится в М-ском доме ребёнка, и, одновременно — на сайте регионального банка данных М-ской области. Хорошо, говорит сотрудница М-ской опеки, оставляйте своё заявление, только дату не ставьте. Почему, интересуются Д-вы. Ну, так надо, говорит сотрудница, сегодня пятница и у нас уже ушла сотрудница, которая ставит штампики, поэтому я сама поставлю дату в понедельник — и «мы вам позвоним».

Д-вы уходят довольные и ждут аж до четверга, пока им позвонят… А в четверг решают всё-таки доехать до М-ской опеки и спросить, когда же на мальчика Диму можно будет посмотреть… И встречает их уже другая сотрудница и говорит, что на мальчика Диму уже давно (!) выдано другое направление, другим кандидатам, и что уже даже подписано согласие на усыновление. А как же наше заявление, спрашивают Д-вы. Ну как-как, вот, вы его подали во вторник, а те своё — в понедельник, поэтому, вы как бы вторые в очереди. Но если те откажутся, мы вам сразу позвоним!

Мораль? Если бы Д-вы поставили дату, то заняли бы не почётное второе место, а, скорее всего  были бы знакомы с Димой уже в понедельник…

Государству на ваших детей наплевать

Вот совершенно наплевать. Ваши дети — ваша забота и ваша ответственность. Может, кстати говоря, и хорошо, что наплевать — меньше лезут, меньше «заразы». Но, тем не менее, в моменты, когда разводишь руками или пожимаешь плечами, хотелось бы, чтобы у государства были инструменты тебе помочь.

Сегодня государству не наплевать только на детей, оставшихся без попечения родителей. Да и то, как не «наплевать»…

«На сироток» достаточно хорошо выделяются деньги, всем же жалко несчастных деточек, лишившихся мамы-папы, поэтому денежки на содержание детских домов, приютов, всякого рода «ЦССВ», как бы это ни расшифровывалось — денежки на это находятся в бюджете даже самого «бюджетного» региона.

Да и отчётность «по сироткам» хорошо выглядит в докладе любого губернатора. Ну, скажем, в прошлом году было n в этом году детей-сирот стало «n–10» — вот вам и «положительная динамика».

Кроме того, сиротская система удобна для финансирования и освоения бюджета: детдома уже стоят, люди уже работают, койки заправлены, в столовой кипит что-то на плите — хуже, чем есть, уже не будет.

А что реально для сирот делается, и сколько на это реально нужно денег — вопрос отдельный. Скажем, какая самая большая проблема у выпускника детского дома?  Даже если оставить за скобками вопрос жилья. Это — неприспособленность к жизни, неспособность отвечать за свои поступки, планировать жизнь, вплоть до мелочей вроде покупки продуктов каждый день или навыка выключать свет в туалете…

Что предлагает для решения этой проблемы государство? Ничего. Потому что всякого рода «постинтернатный патронат» — это не история про помощь подросткам, а история про занятость бывших воспитателей детских домов. Те просто «водят за руку» бывших детдомовцев до 23-летнего возраста, а затем также отпускают в общий мир. Такими же, неподготовленными, только уже совсем взрослыми (на бумаге).

Ну да бог с ним, с «сиротками». А что предлагает государство детям «обычным», семейным?

Детский сад? Ну, в пределах МКАД, можно сказать, что да. Школу? Детскую поликлинику, опять же, в пределах МКАД? Ну, да. Но эти все «достижения» не позволяют ими хвастаться. Ну, это как если бы вы хвастались, что у вас дома есть электричество. Ау,  XXI век на дворе. И школа, и детсад, и детская медицина — базовые вещи не только для Европы, но уже и для Африки.

А что ещё? Кружки? Дополнительное образование? Занятость детей во внешкольное время, позволяющая родителям работать? Всё это есть, если есть деньги. Если денег нет — организация этого процесса без активнейшего и непосредственного участия родителей — невозможна. Ну, кто и как вашего ребёнка банально сопроводит с «кружка по фото» на «кружок по рисованию»?

Но и тут выжить можно, если перераспределить ресурсы и вместо питания родителей нанять няню ребёнку. Тяжело, конечно (первые пять лет), но некоторые выживают.

А вот что делать, если мать троих детей (тьфу три раза!) ломает ногу? Папа троих детей, если он не портфельный инвестор, должен пахать как папа Карло, чтобы в семье по вечерам был ужин, а утром — завтрак. Значит, уйти с работы и возить одной рукой жену на перевязки, а другой рукой — троих детей, он не сможет.

Что в таком случае предлагает государство? Ровно одно — сдать детей в детский дом. (Вариант «повеситься» не будем рассматривать, хотя он первым приходит в голову).

Семья, столкнувшаяся с самыми несложными бытовыми проблемами (прорвало батарею в детской комнате, заболели сразу оба ребёнка и мама, папа потерял работу и не устроился тут же на новую…) сразу оказывается в ситуации катастрофы. Что в ответ предлагает государство? Кто-нибудь в принципе «отыгрывал» такие ситуации? Кто-то во властных структурах задумывался, что именно делать в такой ситуации?

Ответ, разумеется, нет.

Но даже если у вас всё в порядке с ногами и руками, но вы с мужем просто работаете (5/2, 9—18), у вас нет никакого шанса, что вы сможете без посторонней помощи вырастить даже одного ребёнка. Например, чтобы устроить его в детский сад, надо «пройти врачей». Чтобы их пройти, вы неизбежно должны отпрашиваться с работы. И не один раз. И никакого шанса рассчитать, сколько времени будет на это затрачено.

Потому что невозможно записаться сразу, на один день, на одно время ко всем нужным врачам, вы обречены или на часовые очереди, или на непредсказуемое количество визитов… Ну, одного, положим, ребёнка, вы ещё как-то «пройдёте», «отдиспансеризуете», а теперь чуть усложним задачу: детей пятеро.

Какие бы пляски с бубнами вы не устраивали, больше двух «талонов» вы не получите. Никак. А это значит, что всю предыдущую беготню надо возвести в квадрат или в куб.

На решение данного вопроса от государства не требуется особого финансирования, не нужно каких-то дополнительных чрезвычайных усилий — нужно только сесть и подумать: как семье в этой ситуации надо поступать? Какие процессы нужно упростить (или отменить к чёрту)?

Но этого не делается… Потому, что родительские дети вообще никому, сразу же после родов, не интересны.

Родили? В статистику демографического роста попали? «Плюсик» в карму губернатору заработали? Спасибо, вы свободны.

Но и это ещё не самое интересное.

А теперь попробуйте… развестись. Такое случается: люди женятся, люди расстаются. И что в этот момент государство делает с детьми? Ничего.

Считается, что спор между родителями о детях — лично родительское дело. И государство тут никак вмешиваться не будет. Прекрасно. Прекрасно?

Дано: папа взял Машу за левую руку, мама — за правую ногу. Спрашивается: успеют ли они договориться до того, как Машу разорвёт?

Никто в существующей в России системе координат не отвечает в этот момент за благополучие ребёнка. Орган опеки, который у нас заменяет собой, наверное, с десяток институций, работающих в этих сфере на Западе, ничего в этой ситуации делать не будет: никого ж не убили, все живы? Ну и ок. Дадут какое-то «заключение» в суд, вроде «дети — с мамой» — и всё.

И начинается «перетягивание каната»: ослеплённые конфликтом родители, тащат ребёнка в разные стороны, раздирая на кусочки… Мать кричит, что этот «злостный алиментщик» ребёнка «не получит», папа вторит эхом про меркантильную (censored) и грозит, что отберёт ребёнка совсем и навсегда… И только ребёнок, впервые в своей жизни оказавшийся в такой ситуации, всё ждёт и ждёт, когда же услышат его.

Но никто не слышит.

В любом конфликте родителей государство (прежде, всего орган опеки) занимает позицию одного из родителей. Под традиционные мантры про «интересы ребёнка» выносятся решения, фактически убивающие контакт ребёнка с одним из родителей.

О ребёнке и его праве иметь обоих родителей — никто не собирается думать.

Нет никакого механизма, позволяющего как-то удовлетворить потребности ребёнка в общении (как минимум!) с обоими родителями, в случае, если между родителями конфликт.

В сущности, единственное, что остаётся родителям — решать эту проблему (если позволяют финансы) самостоятельно. Приглашать адвоката, посредника, психолога, да хоть кого — лишь бы обеспечить права ребёнка.

Но вся эта история работает только тогда, когда оба родителя хотя бы понимают необходимость сохранения ребёнку обоих родителей. Когда они понимают, что ребёнок — субъект в данных отношениях, у него есть и мнение, и — внимание, удивитесь! — отдельные от родителей права, в том числе право как-то донести свою позицию до судьи. Но чаще всего такого рода конфликт всё-таки заканчивается битвой, полем брани, усеянном трупами возможных договорённостей…

Казалось бы, что проще: сделай институт представительства детей в судебном процессе. Ничего нового: ребёнку назначается отдельный адвокат, который разговаривает с родителями и другими участниками процесса как представитель ребёнка. Разумеется, таких специалистов надо готовить, но — не боги горшки обжигают, ничего сложного тут нет.

Орган опеки должен, в конце концов, перестать быть многоголовым чудищем: и заключение-то по делу они дают, и с ребёнком-то они беседуют, и жизненные условия семьи они обследуют, и жнец, и дудец и … конец.

Не может один и тот же чиновник быть и беспристрастным исследователем, и горячим защитником ребёнка, и ещё права родителей учитывать (чем, в основном, и занимается).

Эй, государство! Не пора ли сделать что-нибудь реальное?

Дать приёмному ребёнку отдельного социального работника, который будет вести этого конкретного ребёнка, обеспечивая ему те вещи, которые не может обеспечить опекун (например, встречи с кровными родственниками)?

Предусмотреть самую простую услугу для многодетной (да и не обязательно многодетной) семьи — государственного беби-ситтера, хотя бы на несколько часов в год?

Назначить в суде адвоката — представителя несовершеннолетнего ребёнка в процессе спора о его возможности видеть отца и мать?

Перестать придумывать структуры и правила, и хоть раз задуматься — а как живой, обычный человек может этот квест пройти в реальности?

Перестаньте делать вид, что не можете понять, как же это могло быть (по следам преступления в Челябинске)

Антон Жаров, адвокат, руководитель Команды адвоката Жарова, специалист по семейному и ювенальному (детскому) праву, специалист по семейному устройству детей

История с детьми в Челябинске звенит по просторам интернета уже, по-моему, неделю, заставляя большинство из нас округлять глаза и замирать сердцем.

В самой истории комментировать нечего: разумеется, все, что происходило — череда уголовно наказуемых деяний в форме умысла или неосторожности. Даже если директор, дававший разрешение взрослому забирать из детдома на выходные подростков, «не знал», то знать он всё равно был должен. Даже если никто никому ничего не рассказывал, в профессиональные обязанности персонала детдома входит сделать так, чтобы рассказывали, или, во всяком случае, чтобы было известно, даже если не рассказывали. Всё, с тем что было — вопросов нет: следствие, аресты, СИЗО, суд, колония. Насколько можно судить, следствие ведётся, кого-то даже уже успели найти и арестовать.

Я про другое. Вообще-то, такие случаи — неизбежность, как неизбежны регулярные случаи шутинга в американских школах.  Может быть, не обязательно настолько масштабные, но они обязательно будут. Пока в США в каждом доме есть оружие и пока в России существуют такого рода «школы-интернаты» и прочие интернатные учреждения.

Поясню. Когда-то давно, лет, положим, триста назад, ребёнок, если у него пропали (погибли, например) родители, был обречён на смерть (если помладше), или на нищенство (если чуть старше). Иногда детей брали в свой дом родственники, но далеко не всегда.  А если не брали, то мороз и голод делали своё дело эффективно — до совершеннолетия доживали, как мы понимаем, немногие.

Разумеется, центром притяжения бездомных детей были города. И там они адаптировались к жизни в чужих конюшнях-сеновалах, а с развитием прогресса — на вокзалах, под мостами, в заброшенных зданиях. Пока их было не слишком много — на пропитание хватало того, что подавали на паперти. Но во времена лихих годин, войн, неурожаев, беспризорных детей становилось слишком много, и общество начинало их замечать. Так появились приюты, сначала при религиозных организациях (ну до 1917 года у нас религия была государственной, не забывайте), а потом уже и целиком государственные.

Разумеется, первой проблемой армии бездомных была проблема физического выживания. И потому главное, что обеспечивали сиротские учреждения, был кров над головой, тарелка супа и возможность помыться. Плюс медицина в большей или меньшей степени. И затем уже — воспитание, потому что управлять полчищами не воспитанных никак малолетних «головорезов» было невозможно. В общем, читайте Макаренко…

Шли годы. Всех лучших педагогов сиротских учреждений сняли в художественном фильме «Республика ШКИД». Те, что остались работать в детских домах (тут я из уважения скажу про 3% честных, болеющих за своё дело людей, самоотверженно любящих детей, которые, несомненно всё ещё есть), — отобраны отрицательным отбором и работают там, по большей части, от безысходности, а никак не по лучшим своим качествам и мечтам о жизни такой.

И к 2000-м годам страна подошла с чудовищно архаичной системой детских домов. В сущности, чтобы было понятно и экономно по времени, — это была смесь тюрьмы и казармы. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Затем началось (сверху) реформирование. Детей стали делить на маленькие группы, стараться не менять воспитателей, устраивать всякое подобие «семьи» (путая семью с отдельной квартирой…), переименовывать «детский дом-интенат для детей с задержкой психического развития № 32» в «Центр содействия семейному воспитанию «Солнышко»… Всё это — большие шаги в правильном направлении, но…

Понимаете, без тюрем страна жить не может, преступников надо изолировать (хотя бы некоторых, хотя бы иногда). А вот детские дома не являются обязательной частью пейзажа. Совершенно не обязательно, чтобы ребёнок, лишившийся родителей, жил в казарме на 87 человек с «администрацией» числом 103 (как в злосчастном учреждении в Челябинской области). В самой системе детских организаций, предполагающей коллективное проживание, коллективное воспитание, коллективный приём пищи и всё-всё остальное тоже коллективное — ущербность.

Да, наверное, детей проще кормить, не уговаривая «скушать котлетку», а посадив рядком за стол под плакат: «Когда я ем, я глух и нем». Наверное, так проще взрослым. Вопрос ровно в том, что так хуже — детям.

Не надо думать, что проблема эта не очевидна властям. Ниже — график числа учреждений в Свердловской области (про Челябинскую не нашёл) за 2006–2013 годы (из презентации сотрудника профильной организации в Свердловской области). Все радуются снижению как числа учреждений (с 76 до 53), так и числа воспитанников (с 4276 до 2330) за эти годы.  То есть, все понимают, что снижение числа учреждений и детей в них — хорошо. Проблема в том, что стараний в этом направлении — маловато.

 

Число учреждений и детей-сирот в Свердловской области

Автор  презентации— С. В. Блаженкова, начальник отдела государственного воспитания и коррекции Министерства общего и профессионального образования Свердловской области

Но если вам не будет лень посчитать, то вы обнаружите, что количество детей в каждом учреждении снизилась не так драматически: было в 2006 году в среднем 56 детей на учреждение, в 2013 — 43 ребёнка на учреждение.  То есть число детей, проживающих в системе, снизилось в 1,8 раза, но тут не только (и не столько) чиновники постарались, а число учреждений — только в 1, 4 раза, а «наполняемость» — только в 1,3 раза.

Система сопротивляется, система не сдаётся, дети из «малокомплектных» детских домов (пакости про которые мы слышим гораздо реже, чем про большие интернаты) сливаются, дополняют контингент других, при этом их «маленькие» интернаты и детдома закрывают. Казармы остаются казармами (даже с похожими на квартиры условиями проживания).

Не секрет, что природа придумала ровно один способ воспитания для человеческих детей — семью. Нет никакого другого. Никакой другой не может быть хотя бы отчасти сравнимым с семьёй. Примеры, рассказывающие нам о том, что кто-то вырос в детском доме «приличным человеком» или даже героем, — примеры исключений, подтверждающих правило.

Ни в каком детском доме ребёнку не может быть хорошо, и даже «нормально». Никакие условия питания, медицинского обслуживания, организации тихих настольных  игр и шумных праздников к каждому государственному — не заменяют очень простого, понятно, но совершенно необходимого каждому ребёнку: близкого взрослого. Маму. Папу. Того, кто будет у ребёнка «лично его», того, кто создаёт у ребёнка базовое ощущение безопасности 24 часа в сутки, 365 дней в году. Без «отгулов» и «больничных».

Ещё раз: нет никакого способа реформировать детский дом, чтобы счесть его приемлемым для воспитания ребёнка в принципе. В любом детском доме (и с вероятностью тем большей, чем больше казарма) возможно то, что произошло в Челябинской области.

Если мы возьмём даже резко «похудевший» контингент детей, оставшихся в учреждениях, например, в Москве (где, согласитесь, всё же семейное устройство — одно из лучших в стране), то обнаружим, что совсем-совсем непередаваемых в семью детей (действительно глубоких, неконтактных психических больных или сильно-сильно нездоровых, которых невозможно представить вне стен больницы и т.п.) — не так-то и много. Во всяком случае, не все.

ИСППП, ДТСЗН, Дзугаева, Семья

Это данные  из презентации Департамента труда и социальной защиты населения Москвы, опубликованные А. З. Дзугаевой (стоит, докладывает) на конференции в декабре 2017 года. (Справа на снимке сидит Г. В. Семья — и не возражает).

В американских школах будут стрелять, пока оружие будет доступно для детей прямо в их доме. В российских детских домах будут совершаться подобные преступления, пока детские дома будут существовать. При том, что сами детские дома — не неизбежность. Есть масса стран (они не в Африке, конечно), где детских домов в том виде как у нас — нет вовсе.

В общем, ответ на преступление в Челябинской области — ликвидация детских домов. 

Конечно, нам предложат сейчас простые и быстрые решения. Например, всем в голову придёт, а давайте сделаем так, чтобы была какая-то «горячая линия», куда ребёнок может позвонить и рассказать, что совершается мерзость.

Давайте. Сразу уполномоченный Кузнецова это и предложила. Потом опомнились, что такая линия уже есть (в Следственном комитете). Тогда решили её работу «усилить»… Предлагаю сразу «ответ из конца учебника»: выдать каждому ребёнку в детских домах вешающийся на шею прибор с «тревожной кнопкой» (госконтракт на обслуживание отдадим надёжным людям), чтобы при нажатии — выезжала опербригада Следственного комитета, пожарные, «скорая» и уполномоченный Кузнецова.

Но никакой телефон или кнопка не помогут, потому что ребёнок — это ребёнок. Его не стучать на воспитателей надо учить, а отличать нормальное, допустимое, от плохого и недопустимого. Кто с этим справится, кроме как родители (пусть замещающие, приёмные)? И только своим примером.

Или другое «простое решение»: больше контроля, больше комиссий… Слушайте, в тюрьме надзирающий прокурор обходит по графику все камеры. Жалоб нет нигде. Почему? Потому, что взрослые люди — не дураки: прокурор уйдёт (чай пить с начальником тюрьмы — часто так!), а сиделец — останется, и останутся резиновые дубинки охранников… Почему вы считаете дураками детей? 

Очень печально, что всё это приходится объяснять. По-моему, общество уже на такой ступени развития, когда должно уже чётко понимать: детских домов в России быть не должно. В принципе.

А теперь вставайте — и давайте эту задачу выполнять: тут или там.

24/02/2018

И снова про задержания и аресты

Каких только инструкций не написано и даже снято по этому поводу… Чего только не предлагают иметь в виду при задержании всякого рода юристы и другие мои коллеги.

И представится должен сотрудник полиции (а что делать, если не?), и паспорт вы должны показывать, не выпуская из рук (да что вы говорите? И как это реализуемо в реальной жизни?), и для осмотра-досмотра-обыска вам должны понятых привести, и протокол составить… Все эти советы, наверное, имеют место быть в природе. Но если вы действительно окажетесь на прямой, соединяющей сотрудника полиции и автозак, например, то ни одним из указанных советов вы воспользоваться не сможете. Они будут вам совершенно бесполезны.

Я долго думал, какой же ОДИН совет дать людям, которые сталкиваются с правоохранительными органами. Один — ровно один, потому, что даже два — не запомнят. Один — это значит достаточно универсальный, чтобы работать во всех случаях, и никогда не навредить никому.

При таких условиях единственным советом, который я могу вам дать будет один: не давайте никаких показаний. Вообще никаких. Никак.

Пока рядом с вами не окажется адвокат, которому вы доверяете (излишне повторять, но я повторю: таким адвокатом будет не тот, которого пригласил следователь, а тот, которого пригласили ваши друзья, правозащита, вы сами, ваши родственники — но не следователь), пока вы не переговорили с адвокатом и не пришли к выводу, что показания давать надо — не давайте показаний.

Не надо ни статью запоминать, ни-че-го. Просто: я показаний НЕ даю. Всё. И ещё — жду адвоката. «Бесплатному» адвокату от следователя тоже говорите: я жду адвоката, которого должны пригласить мои родственники, вот телефон мамы. Пусть он, свободный человек, звонит.

А до этого — ни слова.

Самый простой «развод», срабатывающий и на взрослых тётеньках, и на подростках, и на учёных мужах: давайте-ка мы быстренько всё запишем, и вы пойдёте домой. 

Ну, сколько можно повторять: домой вы пойдёте в одном случае — если на вас у дяденьки-полицейского ничего нет, ни свидетельств, ни доказательств. Тогда да, может быть, пойдёте домой. Может быть не сразу.

Но если вы начали давать показания, весьма вероятно, что какое-нибудь из ваших слов таки будет использовано против вас. Вы не можете быть «умнее» и прозорливее следователя, просто потому, что в этот момент именно у него, следователя, ВСЕ рычаги управления ситуацией. Вы не можете (никому из великих никогда не удавалось, не удастся и вам) провести допрос так, чтобы вы сказали только то, что хотели сказать, а не то, что от вас хотели бы получить. А тем более, если не вы пишите протокол допроса (а пишите его не вы), то не удастся правильно записать то, что вы хотели сказать, скорее всего, получится записать то, что следователь хотел услышать…

Ни один человек в погонах, форме и с корочкой дознавателя-следователя не имеет целью вам в этой жизни помочь, каждый из них делает всё, чтобы вас а) изобличить в преступлении и б) привлечь к ответственности. Это — цель и смысл их профессиональной жизни. Ни один из них никогда не будет ничего делать, чтобы вы НЕ сели, или были признаны НЕвиновным. Просто потому, что они совершенно для другого созданы.

И садясь с ними друг напротив друга, помните, они вам — кто угодно, но не друзья. Молчите! Молчите! Не давайте никаких показаний!

Это, конечно, сложно, хочется вот прямо сейчас объяснить всё «недоразумение», и выйти из этого неприятного здания… Люди! Всё с точностью до наоборот: будете много разговаривать —  из ваших показаний что-нибудь да построят, будете молчать — вы никогда не добавите ничего плохого к той куче доказательств (а вы уверены в том, что эта куча есть? Так сказал следователь?), что есть против вас.  Никогда, ни в одном процессе, ни на одном суде, слова подсудимого или обвиняемого о собственной невиновности не были приняты как основа оправдания. Вам просто скажут: пытаетесь избежать наказания, причём таким тоном, словно это преступно само по себе.

Молчите! Запомните это простое действие: молчите! Никаких показаний. 

«Я отказываюсь отвечать на этот вопрос».

Хотите более длинную фразу? Хорошо, заучиваем: «В соответствии с 51 статьёй Конституции Российской Федерации каждый имеет право не свидетельствовать против себя и своих близких родственников, круг которых определён федеральным законом. Поскольку ответ на данный вопрос может быть использован против меня либо моих близких родственников, я отказываюсь отвечать на него, пользуясь правом, предоставленным мне 51-й статьёй Конституции Российской Федерации». После того, как следователь в третий или в пятый раз запишет это (требуйте, чтобы дословно!) в протокол, обычно допрос заканчивается. И часто — вы просто идёте домой.

Молчите!

Подробнее? Объяснить «почему»? Вот потому.

Older posts