Библиотека адвоката Жарова

То, что юрист по семейному и детскому (ювенальному) праву собирал много лет

Category: Размышления о… (page 1 of 36)

Споры о детях, оказывается, глубоко научно изучены…

Не думал, что столько коллег и психологов соберётся на конференцию «Психолого-правовые аспекты споров о воспитании ребёнка: от судебного процесса к исполнению», прошедшую 20 и 21 июня в Москве, и что будет настолько бурное обсуждение.

Расчёт, насколько я понимаю, был на то, что в первый день медленно и печально выступят светила психологической науки (они и выступили), а во второй день отрекламируют себя медиаторы, которые последнее время активно предлагают свои услуги по медиации семейных конфликтов. Но что-то пошло не так. На мой взгляд, пошло лучше, хоть и не по плану.

Уже в первый день стали задавать вопросы. Такие, которые «не в бровь, а в глаз». Например, что делать, если ребёнок, возвращение которого одному из родителей предписано судом, возвращаться не хочет, плачет и цепляется за юбку. «Это же травма для ребёнка!», — сказали психологи, и… предложили решение суда не исполнять.

Ну, то есть вы судитесь год, получаете, наконец-то решение суда о передаче ребёнка (положим похищенного отцом), а при исполнении решения ребёнок плачет (а тут в пору и взрослым заплакать — душераздирающее зрелище), и это — причина отложить в сторону решение «Именем Российской Федерации» и принять решение «Именем психолога Ивановой». Мол, плохо ребёнку, травма, нельзя.

Простите, конечно, любое принудительное исполнение любого решения суда — травма. Любое решение суда — насилие, принуждение. Это принцип суда: не можете договориться (привет, медиация) — значит суровая тётя в мантии решит за вас. Разумеется, выслушав всех, и проведя судебную психолого-психиатрическую экспертизу родителей и ребёнка.

Но после решения суда — и я тут суров в оценках — никто, кроме самого суда, не вправе остановить исполнение решения. Противное означало бы то, что любое (а что мы только детей защищаем?) решение суда, при исполнении которого кто-то расплакался, должно быть не выполнено. На «нет» и суда нет?

Суд — это и есть разрешение дела по существу, окончательное, не предполагающее (за исключением предусмотренных ГПК случаев) его пересмотра. Нет, именно в этом и смысл суда:  окончательное, последнее («заднее не бывает») решение вопроса.

И, конечно, когда дело касается детей, скорость исполнения решения тоже имеет значение, да ещё какое. Если отца-похитителя нашли через два года после решения суда, конечно, травма для ребёнка будет значительно больше, чем если бы решение было исполнено сразу. Но тут есть вопросы как к суду (много вы знаете решений такого рода «к немедленному исполнению»?), так и к судебным приставам (без чрезвычайных усилий эта государственная машина не крутится), и, конечно, к органам опеки.

Например, судебный пристав (начальник одного из областных отделов судебных приставов) рассказал, как исполнялось решение о передаче ребёнка в ночное  время. Должника (и ребёнка) нашли лишь в 11 вечера и хотели ребёнка забрать. И, в целом, имели право (в решении суда надо писать «отобрать у родителя-1 и передать родителю-2»). Но… Но сотрудник органа опеки почему-то решил, что ребёнка отбирать не надо. Ну, он же с отцом! Мало ли что там в решении суда написано. Вот, сейчас над головой ребёнка крыша, на столе — суп, рядом — родитель… Так и написал: отобрание нецелесообразно.

То есть уважаемый суд зря тратил чернила и гербовую бумагу на исполнительный лист: опека решила, что не нужно нам это всё…

Самое печальное, что фактически за это же «топит» и значительная часть психологов. Мол, решение — решением, но здесь всё только начинается, и исполнение решения – отдельное дело, «ситуация динамически развивающаяся»… Ну, при таком подходе единственный вариант исполнить решение суда — это исполнить его прямо в момент вынесения. Никто не против, конечно, но давайте вернёмся из страны розовых пони в Россию. Разумеется, между решением суда и его исполнением проходит какое-то время. И ситуация может изменится. И в законодательстве есть ответ (адвокаты знают), что делать в таком случае. Строго в рамках процесса.

И это — не придумывать основания для неисполнения решения («ребёнок плачет»), а обращаться в суд за пересмотром решения.

К слову, суды всё чаще и чаще прописывают в решение и порядок его исполнения, что сильно облегчает последующие процессы.

Но это не единственное интересное, что удалось услышать и о чём подискутировать. Я продолжу. А пока могу лишь сказать большое спасибо А. А. Сухотину за организацию, пожалуй, первого подобного междисциплинарного научно-практического мероприятия.  Мы вернёмся!

Адвокат Жаров

Мифы и легенды про «150 тысяч» и другие уголовные истории

У меня есть определённая специфика профессии: я занимаюсь детьми, как говорится, во всех видах и проявлениях. То есть основная моя деятельность как адвоката — споры о детях.

Но есть и «побочная ветвь». Против детей иногда совершаются преступления. Или сами дети совершают нечто уголовно наказуемое. И тогда на их защиту частенько зовут меня — специалист всё-таки. От остальных уголовных дел я стараюсь уклониться, потому что не вижу большого смысла участвовать в них.

Я не специалист по убийствам или беловоротничковой преступности, и нельзя сказать, что в этом случае вы, позвав меня, выберете «лучшего адвоката». Но некоторые считают, что лучше Жаров, чем любой другой… И иногда я не отказываюсь.

И тогда начинается борьба. Со следователем, с судом, с подзащитным и его родственниками. Конечно,  с каждым «воюешь» по-разному, но приходится воевать со всеми сразу, увы.

Что хочет следователь — очевидно и понятно, а вот в случае с родственниками и самим подзащитным приходится воевать с мифами.

Первое, что скажет вам любой «опытный» человек — суды продажны. Расскажут пяток-десяток историй про то, что кто-то как-то кому-то что-то платил — и получился прекрасный результат.

Ну, например, заплатила мама (адвокату, для передаче судье) денег, чтобы грабёж (телефон «стрельнули» у ровесника) для её семнадцатилетнего оболдуя закончился условным сроком. И — вот тебе волшебство — всё так и получилось.

Скажу по секрету: оно бы и так, и эдак, и вообще по-всякому закончилось «условным». Потому что 17 лет, потому что учится и характеристики хорошие, потому что примирились с потерпевшим, и потому что первый раз.

Но маме приятно думать и рассказывать, что она сыночка «выкупила»…

Сколько при этом остаётся матерей, отдавших сотни тысяч и миллионы (часто последних) рублей «решалам» и не получившим ровным счётом ничего — история умалчивает. Ну, кто это вам будет рассказывать? Это же не #metoo, это же совсем стыдно-неприятно. Да и уголовно наказуемо (дача взятки), кстати.

Ну, а поскольку негативные истории никто не рассказывает, а положительные, наоборот, передают из уст в уста, всем кажется, что суд — это рынок, адвокаты — торгаши, следователи — зав.секцией в универмаге…

Нет, всё не так. Конечно, наша судебная система — не образец для подражания, недостатков (скажем мягенько) — вагон и маленькая тележка. Чаще всего, если дело дошло до суда — ждите обвинительный приговор. Почти всегда. Даже тогда, когда доказательства — пыль, свидетелей нет, а алиби — подтверждается десятком людей. Да, это так.

Но представлять, что этот паровой каток может развернуться и поехать обратно за 150.000 рублей? Люди, вы идиоты?

Каждый человек, совершивший преступление, имеет право рассчитывать на честный суд. Слово «честный» требует пояснений. К сожалению (и с этим нам придётся жить), честный — это не тот, когда всё должно сложиться наилучшим для подсудимого образом. Честный — это значит, что судья оценивает доказательства по своему внутреннему, честному убеждению. И по итогу — выносит приговор.

Да, с точки зрения защиты показания, положим, Петрова — враньё. Но судья считает — правда. Вот и всё.

Всё, чего может сделать адвокат — заставить суд рассмотреть все доводы, услышать все сомнения, посмотреть все представленные доказательства.

И тут начинается бой: адвоката не слышат, аргументы защиты пишут одной строчкой: «…направлены на вывод имярека из-под уголовной ответственности», словно это не цель работы адвоката…

Всё, чего может добиться хороший адвокат — это честного рассмотрения дела судом. То есть такого, когда все стороны выслушаны, все доводы донесены, все доказательства рассмотрены. Ну, и, конечно, правильно квалифицированы.

И тут начинается интересное.

Скажем, юноша Алексей (17 лет) гулял со своими друзьями Борисом (19 лет) и Владимиром (18 лет) по пыльной улочке подмосковного городка. Август, томно, жарко, друзья выпили пива, пиво кончилось. Алексея, как молодого, отправили за добавкой (дело было ещё до суровых строгостей в торговле алкоголем). Алексей возвращается с тремя бутылками и видит картину: на земле лежит мужик, с лица его течёт кровь, валяются какие-то вещи мужика, а Боря с Вовой явно причастны к этому… «Пойдём отсюда, пока менты не приехали», — говорит Алексей. Друзья ретируются в соседний парк, садятся на лавочку и разбирают произошедшее.

Понятно всё и без рассказа: кто-то кому-то что-то поперёк сказал, кулак, нога, кровь, лицо — и зачем-то Алексей поднял отвалившийся от мужика сотовый телефон и показывает его друзьям.

Ну, потом стандартно: милиция, статья, грабёж, мол…

Год ходили под подпиской, меняли адвокатов, пытались «договариваться». А что тут договариваться? Дело, в общем, ясное. И как «грабёж группой лиц» оно переезжает в суд. Сразу появляется «решала», готовый и про условный срок «похлопотать» и про «прекращение дела».

С первой попытки дело в суде не закрепилось — уехало обратно к прокурору. И тут, прочитав все материалы, я говорю: а какой тут грабёж? Били одни, телефон (тайно) забрал другой. Телефону цена — три копейки в базарный день (3000 рублей новый  стоил 4 года назад), так что Алексею светит административное правонарушение — и всё.

Но это «всё» надо донести до следователя, до его начальника, до прокурора, а затем уже до судьи. Да ещё так донести, чтобы не расплескать по дороге. Доносим (ходатайства, жалобы, заявления…). При этом родители двух других пацанов платят деньги посреднику, чтобы «приговор был условный». А «мои» сидят и нервничают: с одной стороны, адвокат говорит, что позиция оправдательная, непричастен. С другой — «решалы» шепчут, что надо денег дать, а то «поздно будет».

Между первым и вторым попаданием дела в суд, следствие, разумеется, для создания видимости действий, передопрашивает всех обвиняемых. Алексей на допрос является, а вот Боря и Вова «забивают» (лето, отпуск, уехали), и следователь, не долго думая, выходит с арестом в суд. А что, преступление тяжкое, имеет право.

Парней снимают с какого-то поезда и везут из Рязани, что ли, в Подмосковье. Парни удивлены: «решала» им сказал, что достаточно денег дать, а потом уже только на суд прийти, а на следователя можно «забить», потому, что вопрос решён на самом высоком уровне.

До суда Вова и Боря «чалятся» в подмосковном СИЗО. Алексей ходит на своих ногах по земле, соблюдая подписку.

А потом — суд. И суд снова возвращает дело прокурору, потому, что (цитируется мой пассаж) вынести приговор Алексею при таком наборе доказательств, невозможно.

Прокурор опять отправляет всё дело следователю, и тот — чудо! — разделяет дела. Дело Вовчика и Борюсика уезжают в суд, а дело по Алексею — доследуется.

И как раз в те дни, когда у них апелляция, следователь прекращает дело и отправляет материалы в полицию для привлечения по статье «мелкая кража».

Дальше уже не интересно, потому, что Вова и Боря теперь уголовно судимые, а Алексей может спокойно идти служить в полицию или на госслужбу, если захочет — на нём только административка.

Что бы было, если бы родители Алексея дали эти самые «150 тысяч»? Алексей был бы с условной судимостью. И даже если бы не дали 150 тысяч, Алексей был бы с условной судимостью.

А в случае с грамотной защитой — судимости нет.

Мне возразят, что адвокат ведь наверняка обошёлся гораздо дороже? Не скрою, ещё как дороже. Но тут каждый выбирает сам: или играть по правилам и добиваться честного суда. Или — пытаться дать взятку, нарываясь на мошенников, рискуя свободой (от 7 до 12 лет) и лишая возможности подзащитного иметь адвоката, приглашенного родными, а не назначенного судом или следователем.

В принципе, можно ещё многое рассказать про то, как разводят тех, чьи родные оказались за решёткой: тут и деньги за камеру «получше», и за направление «в нужную зону», и за многое-многое другое… Всё это — совершенное мошенничество. Последний случай, вызывающий у меня грустную улыбку. Жена подзащитного (23 года), заняв деньги у всех, кого можно, посоветовавшись со своей мамой (50 лет), отцом (53 года), сестрой (30 лет), и — тут даже телефон для такого случая нашелся в СИЗО — самим подзащитным (27 лет) положила 200 тысяч рублей на телефон, продиктованный ей из СИЗО соседом его мужа по камере… Оплатила, чтобы муж попал по этапу в ивановскую «чёрную» зону…

183 года на всех, а ума не хватило даже на пятиклассника. Разумеется, после этого осуждённого перевели в жуткие условия и стали «доить» дальше. Спасло его только этапирование. И попал он в Иркутскую область, в «красную» зону.

Год в седле

В такой же вот хороший майский день, но в прошлом году, Институт семейных просветительских и правовых программ провёл первое Городское юридическое занятие. Это флагманский проект института, который позволил за этот год более чем семистам кандидатам в усыновители, опекуны и приемные родители из Москвы и Московской области получить знания, предусмотренные программой подготовки юридического блока Школы приемных родителей.

Вообще, ГЮЗ проводится для всех желающих, но основу слушателей составляют те, кто проходит курс подготовки в московских ШПР, их направляют на одно специальное особое занятие — «послушать Жарова».

Проект на удивление быстро завоевал своё место под солнцем. Начатый по идее Дины Магнат из Института развития семейного устройства он быстро разросся до масштабов Москвы. Действительно, общее для всех ШПР занятие сильно помогает не только познакомиться друг с другом слушателям разных школ приемных родителей, но и позволяет универсализировать знания по наиболее изменяемой части программы подготовки — правовому блоку. В итоге, все слушатели Москвы имеют одинаковое представление о правах и обязанностях опекунов, усыновителей, порядке взаимодействия с органами опеки и попечительства.

Хотя программа подготовки утверждена ещё в 2013 году и не менялась, каждое занятие чем-то отличается от других: мы оперативно реагируем на новые методические рекомендации и «ценные указания» московского Департамента труда и социальной защиты населения. В частности, на последних занятиях нам пришлось очень подробно объяснять, почему добровольное психологическое обследование, прохождение которого стали требовать опеки Москвы от всех замещающих родителей — дело добровольное.  А вот на осенне-зимних занятиях мы сосредоточились на вопросах организации приёмной семьи, поскольку значительная часть слушателей была ориентирована именно на эту форму устройства.

После каждого ГЮЗ мы анализировали присланные слушателями вопросы и на следующих занятиях старались их осветить, а также подготовить публикации по этим темам.

Хочу сказать большое спасибо каждому, кто принимал участие в Городском юридическом занятии, потому что каждое занятие — это не только общение лектора со слушателями, но и огромная информационная «подпитка» со стороны аудитории. Сотни историй реальных слушателей, в реальных «полевых» условиях, с реальными детьми и сотрудниками опеки  — это было на каждом занятии.

Практически на каждом ГЮЗе мы с радостью встречали и коллег-преподавателей из различных ШПР, представителей Департамента, сотрудников органов опеки. Приятно видеть, что мы с вами не «по разные стороны баррикад», а делаем одно и то же полезное дело.

Отдельная благодарность — моей Команде адвоката Жарова. Юристы отвечали на вопросы слушателей, которые задавались аудиторией в процессе занятия, помогали готовиться к занятию. И, конечно, огромное спасибо коллективу ИСППП за слаженную работу и прекрасную организацию мероприятия.

В этом учебном году все ГЮЗы проводились ИСППП при финансировании Команды адвоката Жарова. Дважды помещение для занятий нам предоставлял Ресурсный центр НКО Московского Правительства, однако, затем центр «ушёл на ремонт», а мы не посчитали возможным приостановить проект. Кроме того, для каждого занятия мы издаём печатные материалы, а каждый слушатель получает в подарок Семейный кодекс.

Проект продолжается, и следующий раз ваш покорный слуга адвокат Антон Жаров откроет Городское юридическое занятие 29 сентября 2018 года. Зарегистрироваться для участия можно уже сейчас.

Я умру, а он — останется

Это я про ребёнка.

Тема смерти в российском обществе в значительной степени табуирована. Не хочется про это говорить. И завещание писать — страшно.

А тем более, не хочется задумываться о том, что будет с моим ребёнком, если — все мы смертны, и смертны внезапно — я погибну. А ведь что-то с ним дальше будет… Что? Куда он отправится — в детский дом?

В России есть механизм в ряде случаев позволяющий определить опекуна ребёнку на случай смерти единственного родителя или одновременной смерти обоих родителей. И об этом — написал статью.

Государству на ваших детей наплевать

Вот совершенно наплевать. Ваши дети — ваша забота и ваша ответственность. Может, кстати говоря, и хорошо, что наплевать — меньше лезут, меньше «заразы». Но, тем не менее, в моменты, когда разводишь руками или пожимаешь плечами, хотелось бы, чтобы у государства были инструменты тебе помочь.

Сегодня государству не наплевать только на детей, оставшихся без попечения родителей. Да и то, как не «наплевать»…

«На сироток» достаточно хорошо выделяются деньги, всем же жалко несчастных деточек, лишившихся мамы-папы, поэтому денежки на содержание детских домов, приютов, всякого рода «ЦССВ», как бы это ни расшифровывалось — денежки на это находятся в бюджете даже самого «бюджетного» региона.

Да и отчётность «по сироткам» хорошо выглядит в докладе любого губернатора. Ну, скажем, в прошлом году было n в этом году детей-сирот стало «n–10» — вот вам и «положительная динамика».

Кроме того, сиротская система удобна для финансирования и освоения бюджета: детдома уже стоят, люди уже работают, койки заправлены, в столовой кипит что-то на плите — хуже, чем есть, уже не будет.

А что реально для сирот делается, и сколько на это реально нужно денег — вопрос отдельный. Скажем, какая самая большая проблема у выпускника детского дома?  Даже если оставить за скобками вопрос жилья. Это — неприспособленность к жизни, неспособность отвечать за свои поступки, планировать жизнь, вплоть до мелочей вроде покупки продуктов каждый день или навыка выключать свет в туалете…

Что предлагает для решения этой проблемы государство? Ничего. Потому что всякого рода «постинтернатный патронат» — это не история про помощь подросткам, а история про занятость бывших воспитателей детских домов. Те просто «водят за руку» бывших детдомовцев до 23-летнего возраста, а затем также отпускают в общий мир. Такими же, неподготовленными, только уже совсем взрослыми (на бумаге).

Ну да бог с ним, с «сиротками». А что предлагает государство детям «обычным», семейным?

Детский сад? Ну, в пределах МКАД, можно сказать, что да. Школу? Детскую поликлинику, опять же, в пределах МКАД? Ну, да. Но эти все «достижения» не позволяют ими хвастаться. Ну, это как если бы вы хвастались, что у вас дома есть электричество. Ау,  XXI век на дворе. И школа, и детсад, и детская медицина — базовые вещи не только для Европы, но уже и для Африки.

А что ещё? Кружки? Дополнительное образование? Занятость детей во внешкольное время, позволяющая родителям работать? Всё это есть, если есть деньги. Если денег нет — организация этого процесса без активнейшего и непосредственного участия родителей — невозможна. Ну, кто и как вашего ребёнка банально сопроводит с «кружка по фото» на «кружок по рисованию»?

Но и тут выжить можно, если перераспределить ресурсы и вместо питания родителей нанять няню ребёнку. Тяжело, конечно (первые пять лет), но некоторые выживают.

А вот что делать, если мать троих детей (тьфу три раза!) ломает ногу? Папа троих детей, если он не портфельный инвестор, должен пахать как папа Карло, чтобы в семье по вечерам был ужин, а утром — завтрак. Значит, уйти с работы и возить одной рукой жену на перевязки, а другой рукой — троих детей, он не сможет.

Что в таком случае предлагает государство? Ровно одно — сдать детей в детский дом. (Вариант «повеситься» не будем рассматривать, хотя он первым приходит в голову).

Семья, столкнувшаяся с самыми несложными бытовыми проблемами (прорвало батарею в детской комнате, заболели сразу оба ребёнка и мама, папа потерял работу и не устроился тут же на новую…) сразу оказывается в ситуации катастрофы. Что в ответ предлагает государство? Кто-нибудь в принципе «отыгрывал» такие ситуации? Кто-то во властных структурах задумывался, что именно делать в такой ситуации?

Ответ, разумеется, нет.

Но даже если у вас всё в порядке с ногами и руками, но вы с мужем просто работаете (5/2, 9—18), у вас нет никакого шанса, что вы сможете без посторонней помощи вырастить даже одного ребёнка. Например, чтобы устроить его в детский сад, надо «пройти врачей». Чтобы их пройти, вы неизбежно должны отпрашиваться с работы. И не один раз. И никакого шанса рассчитать, сколько времени будет на это затрачено.

Потому что невозможно записаться сразу, на один день, на одно время ко всем нужным врачам, вы обречены или на часовые очереди, или на непредсказуемое количество визитов… Ну, одного, положим, ребёнка, вы ещё как-то «пройдёте», «отдиспансеризуете», а теперь чуть усложним задачу: детей пятеро.

Какие бы пляски с бубнами вы не устраивали, больше двух «талонов» вы не получите. Никак. А это значит, что всю предыдущую беготню надо возвести в квадрат или в куб.

На решение данного вопроса от государства не требуется особого финансирования, не нужно каких-то дополнительных чрезвычайных усилий — нужно только сесть и подумать: как семье в этой ситуации надо поступать? Какие процессы нужно упростить (или отменить к чёрту)?

Но этого не делается… Потому, что родительские дети вообще никому, сразу же после родов, не интересны.

Родили? В статистику демографического роста попали? «Плюсик» в карму губернатору заработали? Спасибо, вы свободны.

Но и это ещё не самое интересное.

А теперь попробуйте… развестись. Такое случается: люди женятся, люди расстаются. И что в этот момент государство делает с детьми? Ничего.

Считается, что спор между родителями о детях — лично родительское дело. И государство тут никак вмешиваться не будет. Прекрасно. Прекрасно?

Дано: папа взял Машу за левую руку, мама — за правую ногу. Спрашивается: успеют ли они договориться до того, как Машу разорвёт?

Никто в существующей в России системе координат не отвечает в этот момент за благополучие ребёнка. Орган опеки, который у нас заменяет собой, наверное, с десяток институций, работающих в этих сфере на Западе, ничего в этой ситуации делать не будет: никого ж не убили, все живы? Ну и ок. Дадут какое-то «заключение» в суд, вроде «дети — с мамой» — и всё.

И начинается «перетягивание каната»: ослеплённые конфликтом родители, тащат ребёнка в разные стороны, раздирая на кусочки… Мать кричит, что этот «злостный алиментщик» ребёнка «не получит», папа вторит эхом про меркантильную (censored) и грозит, что отберёт ребёнка совсем и навсегда… И только ребёнок, впервые в своей жизни оказавшийся в такой ситуации, всё ждёт и ждёт, когда же услышат его.

Но никто не слышит.

В любом конфликте родителей государство (прежде, всего орган опеки) занимает позицию одного из родителей. Под традиционные мантры про «интересы ребёнка» выносятся решения, фактически убивающие контакт ребёнка с одним из родителей.

О ребёнке и его праве иметь обоих родителей — никто не собирается думать.

Нет никакого механизма, позволяющего как-то удовлетворить потребности ребёнка в общении (как минимум!) с обоими родителями, в случае, если между родителями конфликт.

В сущности, единственное, что остаётся родителям — решать эту проблему (если позволяют финансы) самостоятельно. Приглашать адвоката, посредника, психолога, да хоть кого — лишь бы обеспечить права ребёнка.

Но вся эта история работает только тогда, когда оба родителя хотя бы понимают необходимость сохранения ребёнку обоих родителей. Когда они понимают, что ребёнок — субъект в данных отношениях, у него есть и мнение, и — внимание, удивитесь! — отдельные от родителей права, в том числе право как-то донести свою позицию до судьи. Но чаще всего такого рода конфликт всё-таки заканчивается битвой, полем брани, усеянном трупами возможных договорённостей…

Казалось бы, что проще: сделай институт представительства детей в судебном процессе. Ничего нового: ребёнку назначается отдельный адвокат, который разговаривает с родителями и другими участниками процесса как представитель ребёнка. Разумеется, таких специалистов надо готовить, но — не боги горшки обжигают, ничего сложного тут нет.

Орган опеки должен, в конце концов, перестать быть многоголовым чудищем: и заключение-то по делу они дают, и с ребёнком-то они беседуют, и жизненные условия семьи они обследуют, и жнец, и дудец и … конец.

Не может один и тот же чиновник быть и беспристрастным исследователем, и горячим защитником ребёнка, и ещё права родителей учитывать (чем, в основном, и занимается).

Эй, государство! Не пора ли сделать что-нибудь реальное?

Дать приёмному ребёнку отдельного социального работника, который будет вести этого конкретного ребёнка, обеспечивая ему те вещи, которые не может обеспечить опекун (например, встречи с кровными родственниками)?

Предусмотреть самую простую услугу для многодетной (да и не обязательно многодетной) семьи — государственного беби-ситтера, хотя бы на несколько часов в год?

Назначить в суде адвоката — представителя несовершеннолетнего ребёнка в процессе спора о его возможности видеть отца и мать?

Перестать придумывать структуры и правила, и хоть раз задуматься — а как живой, обычный человек может этот квест пройти в реальности?

Older posts