Адвокат Антон Алексеевич Жаров

Специалист по семейному и детскому (ювенальному) праву

Category: Команда адвоката Жарова (page 1 of 4)

Словно не замечая

Невозможно становится (а вернее, стало) читать новости. Какой-то совершенный Кафка в сочетании с Зощенко, Салтыковым-Щедриным и Хармсом. Уже ничего не смешно. Уже просто и отчётливо понимаешь, что рядом с тобой, почти не пересекаясь, живёт параллельная вселенная. И, по-моему, нереальная, несуществующая.

Вот, например, открывают новые транспортные маршруты, наконец-то приспособили окружную железную дорогу для перевозки пассажиров, всё цивильно и здорово. Начинает город становится похожим  на Берлин или Париж (где транспорт кажется более разумным, чем в Москве). И это — реальность.

А где-то рядом есть масса людей, которые прикрывают бумажками номера на машинах, или воюющие против парковок в интернете. Это что, реальность? Нет.

Почему первое — да, а втрое — нет? Вроде бы, бумажки на номерах — вполне себе реальность, как и борцы с парковками. Так почему они — чушь, и не стоят внимания.

Ровно по одному. Это люди типа «против». То есть, они могут сказать: парковки должны быть бесплатными! Хорошо, так себе лозунг, но, всё-таки,  можно и так сформулировать. Следующий вопрос: что делать, если (а вернее, когда) земли не хватит, чтобы поставить всех страждущих на центральной улице? «Строить паркинги»? Прекрасное предложение. На какие деньги? На бюджетные? То есть, на мои? Сколько их строить? Кто-то посчитал, что придётся построить чуть ли не квадратный километр площадей парковок на каждом квадратном километре, чтобы удовлетворить «спрос» на парковочные места в пиковые моменты. Надо строить? На бюджет? На «государственные деньги»?

Нет никаких «государственных денег», говорила Маргарэт Тэтчер, — а есть деньги налогоплательщиков. Мои, в том числе.

Так вот, меня лично ситуация, когда развивается общественный транспорт,  и ограничивается транспорт частный — устраивает совершенно. Потому, что общественный транспорт — всем, а место поставить драндулет — только владельцу драндулета.

Поэтому, я — за общественный транспорт, и не за — строительство бесплатных паркингов.

То есть, если я сумел выразиться правильно, главная разница — не в том, чего человек «против», а в том, что человек предлагает в качестве позитивной повестки дня. Что делать-то будем, даже если чего-то другое и воздержимся делать? А?

И из этого вытекает ещё один смысл. Вот, например, есть у нас омбудсмен по детям, или министр образования, или там ещё кто-то, кто нас не устраивает по каким-то соображениям. Ну, не нравится мне то, что планируют делать Кузнецова или Васильева. Не нравится их положительная повестка дня.

Они сами, может, тоже мне несимпатичны, но это к делу отношения не имеет. Не могу сказать, например, что испытываю хоть толику симпатии к «сугроб семёнычу», но его транспортная повестка дня мне нравится. А «урбантино» и варенье — нет. Но — вернёмся.

Вот, есть определённая «положительная» повестка дня у Кузнецовой. Она, например, полагает положительной тенденцией увеличение числа детей в приёмных семьях. Соответственно, её положительная повестка дня включает поддержку увеличения числа детей в приёмных семьях (и именно в них).

Что мы на это ответим? Разумеется, просто сказать, что Кузнецова какая-нибудь такая-растакая попадья — не будет ответом на вопрос. Ну, попадья. Дальше — что?

Дальше то, что хорошо бы встал кто-то и сказал, желательно аргументированно и так, чтоб понятно было:
что чем больше детей в семье приёмной тем больше риска, что семья эта семьёй не будет, а будет малокомплектным учреждением;
что каждый приёмный ребёнок требует годы (!) для адаптации в новой семье, и сама эта семья требует годы (!) для адаптации к приёмному ребёнку, и когда их приходит сразу несколько — адаптации вообще иногда не происходит;
что действующее законодательство (разработанное с участием учёных как юристов, так и психологов) устанавливает  понятное требование, применимое и к приёмной семье: один опекун — один подопечный, и оснований менять это требование нет никаких;
что приёмная семья — не всегда лучший выход для ребёнка, оставшегося без попечения родителей, а усыновление и опека — лучше по многим параметрам и так далее…

Но это — полдела.

Надо предложить что-то, что будет решать проблему передачи детей из детских домов в семьи как минимум также эффективно, как раздача детей по 5-6 душ в приёмные семьи с щедрым финансированием сверху. Ну, предложи-ка!

Разумеется, если за то, что ребёнка-сироту принимают в семью давать по триста тысяч в месяц — разберут всех и за пол-часа. А если не давать за ребёнка денег вообще — опека и приёмная семья, конечно, драматически «просядет». Но несколько возрастёт усыновление (за счёт «скрытого усыновления» внутри опеки сейчас).

Но это — крайние случаи. Истина, наверное, где-то посередине? Или, может, сбоку. Или, может, вообще в другом месте совершенно.

Проблема в том, что сегодня нет никого, кто бы провёл научно обоснованное исследование на эту тему. Нет никого, кто бы сел и рассчитал, что же именно лучше: заваливать эту сферу деньгами, что-то делать с мотивацией людей-потенциальных замещающих родителей, или, может, развивать именно профессиональную замещающую семью (и как оно должно выглядеть).  То, что сегодня делается в этой сфере, делается двумя способами.

Или заказывают исследование всем известным «институтам» через тендер (и побеждает тот, кто предложит меньше денег; а потом бегает по рынку и пытается купить хоть что-то напоминающее науку, разумеется, за две копейки). Или — делают наобум, исходя из собственного понимания реальности, без каких-либо исследований (так, например, безумно-бездумно увеличивали выплаты и льготы приёмным семьям в регионах, откуда и стали появляться эти самые «дайте нам пять детей, мы верандочку достроим»).

Социальная сфера — штука очень тонкая, и тонко настраиваемая. Решать вопросы в ней с точки зрения банальной эрудиции или экономической целесообразности — черевато непредсказуемыми последствиями…

Возвращаясь к теме. Пока «матушка» несёт в мир своё видение ситуации, исходящее из её, параллельной, например, моей, вселенной, хотелось бы всё-таки сформулировать реальный взгляд на мир детей, оставшихся без родительского попечения и то, как надо решать эту проблему.

До конца октября мы закончим исследование Команды адвоката Жарова о проблеме алиментов в России, сдадим доклад в печать, и приступим…

Не замечая всякой ерунды, что несётся отовсюду, лозунгов и феерического словесного мусора. Надеюсь, полгода нам на это хватит.  Может, кто-нибудь из приличных людей и присоединиться захочет, а?

Не представлять себе

Работа адвоката (хотя, какая это работа? Это или жизнь, или каторга…) — невероятный источник сюжетов, за выдумывание которых в Голливуде платят огромные деньги сценаристам сериалов. Каждый раз, выслушивая очередную историю, находишь массу совпадений — и чрезвычайные различия с тем, что ты слышал и видел раньше.

И каждый раз думаешь две мысли: ну, так не бывает, это что-то особенное, невероятное, скорее всего, участники событий — редкие чудаки, и сразу же противоположную — да сто раз такое было, плюс-минус километр.

И каждый раз думаешь: ну, какой же гад (наш оппонент), и, с другой стороны, сколько раз я был с другой стороны баррикад, и думал туже самую вещь про представителя этой стороны?

Вот каждый раз так.

А-в, гад, не платит алименты. Но ведь и А-ва, его бывшая супруга, подала на алименты только для того, чтобы тратить их на себя, любимую, помады, шмотки и нового мужа. Алименты большие, правда…

Б-ва, нехорошая женщина, забрала ребёнка к себе и не даёт милейшему Б-ву видеться с дочкой. Б-в, с другой стороны, только и таскается к Б-вой, чтобы раздражать, постоянно скандалит, а ребёнок его боится.

В-ий забрал ребёнка у матери! Какой подонок! Она же мать! Ага, «онажемать», а когда они жили вместе, В-ая только и делала, что на диване лежала, а всем уходом за ребёнком занимался В-ий и его мама, бабушка внука. А потом В-ая требовала бог знает что и квартиру в придачу, а ребёнка держала в заложниках.

Г-ин не видел ребёнка год, и уклонялся от алиментов (смотрите, какие долги накопил!), поэтому заслуживает лишения родительских прав. Позвольте, возражает Г-ин, это Г-ина (в замужества Д-на) не давала мне видеть ребёнка, а алименты я плачу, и долг гашу.

Е-ва, опекун Ж-иной подаёт в суд на З-ву (мать Ж-иной, находящуюся в тюрьме) иск о взыскании алиментов и лишении родительских прав: ребёнок уже три года под опекой, ни весточки, ни копеечки, Ж-ина называет Е-ву мамой, биологическую мать не помнит, не знает. Ещё до посадки З-ва пила, ребёнком не занималась… Но ведь З-ва сейчас в колонии, как она может видеть ребёнка? И, вот, не знала, куда её ребёнка отправили, когда её саму поместили в СИЗО. Теперь узнала, будет писать, интересоваться, отправлять переводы… Не лишайте, пожалуйста…

И-ва обращается в суд к К-ву: верни ребёнка, я — мать. Ты лишил меня возможности видеть ребёнка, воспитывать его, просто обнимать вечерами! Девочке только 7 лет, как ты можешь?! К-в парирует (и подаёт встречный иск): И-ва психически больна (есть доказательства), ребёнку с ней опасно (приводит аргументы). И потом, посмотрите, мама (И-ва) у нас нынче — кандидат в депутаты, и ровно то, что говорит в суде, говорит с трибуны, «мочит» меня, как отца… Слушайте, ну тут же не про детей речь вообще!

Л-н просит суд, чтобы Л-на предоставляла для общения малолетнего сына. Потому, что без решения суда у неё сплошные «завтраки» и требования, я вижу сына раз в месяц, не чаще, на полчаса, а потом ему почему-то «надо уходить», в 4 года он просто забывает меня! Но, вот, почитайте, говорит Л-на, у сына после встреч с отцом энурез, нервный тик и вообще, плохо ребёнку. Оградить надо ребёнка от отца — ничего хорошего… Да, и посмотрите, алименты не платит. Ни мне, ни детям от предыдущего брака.

Нет правых, виноватых, и даже, простите, нет «правильного» решения в такой ситуации. Кому отдать ребёнка? Матери? Почему же только ей? Отцу? А как же мама, она же —Мама?

Большое спасибо, что я не суд, и мне не надо принимать решение. Мне достаточно только донести до суда то, что тот родитель, которого я представляю, действительно заботится об интересах ребёнка. Отсеять эмоции. Дать возможность суду разобраться.

А судить, слава богу, не мне.

Но, конечно, я не работаю с человеком, если его мотивация мне  непонятна, или понятна, но… если это мотивация в споре о детях — не про детей.

Про деньги, например — тоже интересно спорить. Но каким-то другим способом, хорошо? Без использования детей.

Мы переезжаем. На Новокузнецкую. Ещё ближе

Если снести несколько домов, то из окна нового офиса «Команды адвоката Жарова» будет видно Красную площадь. Я несколько утрирую, но переехали мы значительно «центрее» — Новокузнецкая улица, дом 1, строение 1. Этаж, конечно, первый.

Телефон +7-495-227-01-21 остался, как и прежде, а второй номер, факс — другой: +7-495-959-52-53.

Первые четыре  цифры  номера — как у меня был на «Маяке» в те времена, когда «Маяк» жил на Пятницкой улице. Собственно, это — совсем рядом от большого корабля Пятницкой, 25. Двести метров от метро. Причём как от Новокузнецкой, так и от Третьяковской.

Мне очень нравится.

Жаль, что наш садик остаётся в старом офисе, но… Но чем-то надо жертвовать, чтобы двигаться вперёд.

Потому, что прекрасно сохранившийся дом XVII века постройки (а мы ещё и в старой части) и сводчатые потолки с видом на тихо-трамвайную Новокузнецкую — это, конечно, рост.

Отдельным бонусом — за нашими же воротами есть нотариус, и на вопрос, где заверить доверенность (или ещё чего) мы всегда можем просто показать в окошко через двор.  Более приватна теперь и парковка для доверителей — ворота на улицу сплошные, видно не будет совсем.

Друзей и доверителей — приглашаю. У нас, как всегда отличный кофе, который достаёт для нас волшебник Андрей, так же уютно (даже более), и также — честно и профессионально.

Итак: Команда адвоката Жарова, версия 1.1. — Новокузнецкая, дом 1 строение 1.

Полностью новый офис заработает 21 марта, в понедельник. До пятницы всё ещё по старому адресу в домике у Курской.

На том стою

Сегодня в одной умной книжке прочёл, что люди начинают, в некотором роде, возвращаться к истокам.

Там был пример с обувью: уже неинтересны всякие кроксы, а нужны старые добрые сапоги, что всю жизнь носит на прогулках с собаками Елизавета II (забыл, как называется торговая марка, но у нас они всё равно не продаются).

Люди вспоминают, что они — люди. Везде — «фермерский творог», потому, что тот, что делается на молококомбинате — это всё пальмовый жир, и чуть ли не краситель. В ресторане вы рассчитываете, что с вами будет разговаривать официант, а в аптеке — провизор, хотя всю еду и лекарства давно можно заказать на дом, но… Но что-то останавливает. Живой человек нужен. Ему доверяешь.

Всё равно, когда у вас по-настоящему заболят зубы, вы будете искать настоящего профессора стоматологии (или как оно называется у ортодонтов, когда светило из светил?), чтобы посмотрел вас. Хотя ваша дырка в зубе, возможно, и не самое интересное, что случалось в стоматологии за последние сто лет, но, чёрт подери, это ваша дырка в зубе. И уже поэтому она — важнее. И поэтому — ищем специалиста, человека, который будет действительно разбираться. Тот, которому доверяешь.

У адвокатов — та же история.

Нужна не большая контора с никелированными перилами и тридцать восьмым этажом. А нужен такой человек (а лучше — несколько), который поймёт и сделает как надо. Который разберётся. Который — «профессор» по этим самым дыркам в зубе, или что там у нас болит!

В декабре, например, три клиента подряд пришли с одними и теми же словами: «Вы — пятый (третий, шестой…) адвокат, у которого мы были…»

И почему остались именно тут? Вот ровно поэтому — выслушали, и занялись именно тем человеком, который сидит напротив. Поверили в нас.

Разумеется, я не возьмусь, например, за дело по мошенничеству. Просто потому, что по мошенничеству есть другие, которых не стыдно назвать «профессорами». А я — «профессор» по своим, «детским» делам. И тут, извините, не подвинусь. Здесь и я, и команда — лучшие.

Но пишу не для похвастаться. Хотя похвастаться хотелось бы, но… Защищал бы обвиняемых в мошенничестве — можно было бы хвастаться оправданием, или снятием обвинений. А в моей теме — хвастаться нельзя. Часто положительное решение суда — не победа, а проигрыш — не поражение. Но даже не в этом дело.

Никто и никогда не узнает от меня, что и кого случилось на самом деле, кто был моим доверителем, и что это было на самом деле. Потому, что — дети. Семья.

Всё, что написано про наши дела на сайте команды, или на моём сайте — компиляция из нескольких дел, никогда не совпадет ни инициал, ни название суда, ни даже в полной степени фабула.

Герметичность, конфиденциальность. А потому — доверие.

В январе уволил сотрудника. С муками уволил, хороший сотрудник был. Работал качественно, выполнял задания, не тупил, даже развивался достаточно быстро. И не ленился. А уволил.

И теперь — набираю новых.

Уволил потому, что ровно одним действием, ровно одним движением, ровно одним поступком человек показал: он может предать доверие. На него нельзя положиться во всём. В чём-то можно, а в чём-то… не всегда.

А я не могу себе представить, как это мой доверитель может «не во всём» положиться на меня, и на мою команду. У меня пот холодный по спине от одной мысли, что я могу, чёрт подери, кого-то подвести. Не могу. Не подводил.

Поэтому и уволил.

И продолжаю искать таких (и только таких), которые мой подход к делу — разделяют.

Потому, что верю в то, что именно доверие — то, почему я могу гордо задирать нос перед коллегами. Мы не только знаем, умеем, и можем. Мы не только «профессора» в своей сфере.

Нам можно доверять.

На том и стоим.

Про то как одна опека в суд пришла, когда не звали, и что из этого вышло

В городе Санкт-Петербурге, в Дзержинском суде рассматривалось дело по иску У. к К. (незачем писать полностью фамилии) о возвращении ребёнка на основании международного договора.  Дзержинский районный суд Санкт-Петербурга — один из девяти судов, рассматривающих такие дела в России.

Такого рода категория дел достаточно специфична, причём не только для российской судебной системы в целом, но и для всех остальных участников процесса. Таких дел очевидно мало, практика по ним сложилась не очень твёрдо, и поэтому у сторон есть возможность в рамках судебного разбирательства проявить свои лучшие качества. В рамках — важно подчеркнуть — честного судебного разбирательства.

И вот, в коридоре суда — стороны по делу, опека, прокурор (ну, прокурор в своём кабинете дожидается процесса, но не суть), и — внезапно — ещё одна опека! Откуда же ж вы?

Когда вы подаёте исковое заявление в суд, вы указываете, кто должен быть привлечён к участию в деле. Истец — это вы, ответчик — тот, от кого вы что-то требуете, ну и разные другие лица, которые могут быть привлечены к делу. По «детским» делам — это почти всегда орган опеки. Причём не просто какой угодно, а орган опеки «по месту жительства лиц, претендующих на воспитание ребёнка». Эти органы опеки должны провести обследование по месту жительства этих самых «лиц» (читай: родителей ребёнка) и сделать заключение в письменном виде о том, как бы этот спор разрешился в интересах ребёнка.

Самостоятельно орган опеки в суд не приходит: его обязательно вызывают. Причём вызывает не кто угодно, а суд. Суд решает, что нужно привлечь к участию в деле орган опеки — и издаёт соответствующее определение (иногда оно протокольное, то есть не в виде отдельной бумаги, а в виде строчки в протоколе судебного заседания), может также выдать запрос и обязать орган опеки провести обследование и дать заключение.

Что же было в данном случае. У. — отец ребёнка — требует передать ребёнка в Финляндию (при этом «прописан» в Московской области), К. — мать ребёнка — живёт с малышом в Санкт-Петербурге в районе  №65 (в Питере есть несколько муниципальных образований под номерами). Таким образом, к делу привлечена опека муниципального образования №65 (по моему мнению, тут ещё должна быть опека по месту жительства отца — из Московской области,  а её не привлекли. Но не суть).

А в суд явилась — барабанная дробь, весь свет на арену — представитель органа опеки муниципального образования Смольнинское. Почему?

Конечно, я спросил об этом прямо в коридоре. «Мне из суда позвонили», — ответила дама. Ну, хорошо, будем выяснять.

Тут же рядом проявилась представитель отца и начала, убедительно так, и убеждённо, доказывать, что в деле и должна принимать участие опека Смольнинского района, потому, что именно на территорию Смольнинского района приходится здание суда (!) и юрисдикция суда (!!) и поэтому — должна быть именно она. То есть, не имеет значения, где ребёнок, кто там на что претендует — опеку берём «ближайшую к суду».

Удивлённая судья, на прямой вопрос, вызывал ли суд Смольнинскую опеку, ответила: нет, не вызывал. Впервые в материалах дела Смольнинская опека упоминается лишь в дополнении к иску, которое подано истцом только в этом заседании, и суд никого никуда не вызывал, потому, что вопрос о привлечении нового лица в дело решается в судебном заседании. Но уж коли явилась, то пусть будет (тем более, что заседание всё ещё предварительное).

Я, признаться, обалдел. Бывало в жизни много раз, когда в суд НЕ являлись вызванные стороны, и — не раз бывало — органы опеки. Но чтобы они сами приходили, без вызова, на звук, на свет, на запах, как дельфины в океане, следуя по меридианам магнитного поля Земли… Такого — нет, не помню.

Конечно, я написал жалобу: дама в красном появилась в заседании а) самовольно, б) очевидно, что не просто так. В сущности, я подозреваю, что представитель истца предприняла исключительные усилия, чтобы леди в красном из Смольнинской опеки оказалась таки в судебном заседании, и высказывалась там так, как она высказывалась (кратко говоря, очень нехорошо высказываясь по отношению к маме).  Как было на самом деле, я не знаю, но если бы мне кто-то сказал, что это произошло за взятку, я бы не удивился.

И на жалобу ответили.

PETKO

Мы никогда не узнаем, что же там было на самом деле, но, думаю, мои подозрения были почти правильны.

Кроме того, вернувшись домой, я полез в интернет, и, пользуясь государственным порталом Санкт-Петербурга, выяснил пикантную вещь: дом 38 по улице Восстания, в котором находится Дзержинский районный суд, относится к муниципальному образованию Литейный округ, а не к Смольнинскому.

Интересно, да? То есть в суд привели просто первую попавшуюся опеку, которая согласилась!

Нет, мы знали, что про питерские опеки ходят разные нехорошие слухи. Мы также знаем, что за опеку в Питере, как бы так выразиться, «взялись» и ситуация налаживается. Вероятнее всего мы и попали как раз в самый разгар «наладки». Но чтобы это было настолько ярко и явно — глазам больно!

Вот такие странности в этом деле.

Причём, это только начало истории. Она, увы, продолжается, и продолжается нехорошо. Например, в гражданском деле непонятные вещи происходят с протоколом судебного заседания, как-то странно ведёт себя судья, не давая дело для ознакомления одной стороне, и давая в тот же день — другой… Много, много странностей.

Разумеется, все эти странности Дзержинского районного суда в деле У. к К. будут предметом рассмотрения в городском суде Санкт-Петербурга. И очень надеюсь, что пристального рассмотрения.

Я буду держать вас в курсе.

Older posts